Страница 92 из 175
Актер Шон Фланаган, женатый на знаменитой красавице Вики Берд, праздновал свое сорокалетие в Будапеште, где снимался в фильме, и они пригласили несколько сотен гостей. Я брал у него интервью несколько лет назад, когда работал на Флит-стрит, а он еще играл в репертуарном театре. Мы славно выпили вместе, а позже он мне написал, чтобы поблагодарить за статью. С тех пор он стал звездой, а его союз с Вики Берд вошел в романтический фольклор шоу-бизнеса. Теперь они вели кочевую, космополитическую – не облагаемую налогами жизнь между континентами, – сопровождаемые целым караваном слуг, секретарей и помощников секретарей, агентов, юристов, парикмахеров, шоферов, массажистов и телохранителей и – преследуемые журналистами. Я задумался, поможет ли это событие моей встрече с Ласло Ласло или поставит ее под угрозу и следует ли нам налаживать отношения и сеять слух о том, что именно на этой знаменитой вечеринке по случаю дня рождения документы Берии попали в руки западного курьера.
Я поднялся в свою комнату, обычную камеру с кондиционером, герметичными окнами, прикроватным радио и телевизором, кнопочным вызовом персонала и американской сантехникой. Я принял ванну, побрился и спустился в бар. Хотя там было многолюдно, я без труда узнал Ласло Ласло: только его лицо было лишено того нарочито расслабленного выражения, свойственного знаменитостям, ожидающим, что их узнают.
Ласло Ласло был худощавым мужчиной с глазами, называемыми Борисом «лагерными» – темные глазницы с грибообразными мешками, и зубы как сломанные клавиши пианино. Костюм сидел на нем так, словно сшитый на кого-то гораздо шире в плечах. Он в одиночестве восседал на барном стуле перед бутылкой водки. Я представился, и его реакция была незамедлительной: глаза сверкнули, и я чуть не закричал от боли, так сильно он сжал мне руку, одновременно подзывая бармена.
Я объяснил, что не пью, и он сказал, что у него много друзей, посадивших печень, служа Красной армии и участвуя в партийных банкетах. По-английски он говорил бегло и быстро. Он с жаром рассказывал о Борисе, о восстании 1956 года, о притеснениях, о состоянии мировой литературы, пока постепенно, по мере падения уровня водки в бутылке и уже пятой моей кока-колы, мы не перешли к более неотложным делам.
– Тысяча долларов, – наконец сказал я, – стодолларовыми купюрами. И еще десять тысяч долларов, если и когда произведение будет опубликовано.
– Послушайте, друг мой. Деньги меня не интересуют. Они не важны. Важна сама книга. Борис написал мне и объяснил, что это сложная книга – книга, которая могла появиться не в Венгрии. Например, из России? И полагаю, что эта книга не понравится некоторым людям в России?
Я рассказал ему все, включая все клеветнические отрывки о советских лидерах, которые Борис включил против моей воли, и, пока я говорил, он улыбался в свой стакан.
– Это хорошо, – пробормотал он. – Это очень хорошо. Это будет иметь успех! Эти мясники слишком долго сидят на конях. Пора им с них слезать!
Затем я объяснил, что ему нужно сделать: подписать заявление, в котором подробно описывалось бы, как он вывез рукопись из России. Ему не нужно указывать, кто ему ее передал: определенные секреты американские издатели не купят даже за три миллиона долларов. Важна только техническая сторона вопроса.
Ласло выглядел довольным и трезвым. Позже мы отправились в ресторан в винном погребе на холмах Буды, полный молодых пар – парней с волосами до плеч и девушек в мини-юбках и, как мне показалось, домодельных кофтах. Царила атмосфера веселья и расслабленности.
– Не думайте, что так было всегда, – сказал он, словно читая мои мысли. – Свобода, как говорил Ленин, драгоценная вещь, и поэтому ее нужно распределять по карточкам. Сегодня мы наслаждаемся своим пайком. Но завтра Москва может принять решение передать этот паек Польше или даже Чехословакии. Москва по-прежнему держит ниточки, как кукловод, и мы прыгаем, когда она за них дергает.
Я уловил нотку алкогольной тоски и сменил тему. Я спросил его об инциденте с настоятелем Кентерберийского собора, и он сразу повеселел, разразившись хриплым смехом:
– Ах, этот старый идиот! Да, это было, когда я был одним из мальчиков на побегушках партии. Однажды вечером я смотрю в партийную газету «Непсабадшаг» и вижу этого старого лысеющего, седовласого дурака в церковном облачении, и я был уверен, что это епископ Дьерский, который был одним из ведущих коллаборационистов. Поэтому я позвонил своим ребятам и сказал: «Ребята, мне нужна эта фашистская свинья, живой или мертвой!» К счастью, они взяли его живым. В четыре часа утра они мне позвонили и сказали: «Епископ у нас, но он утверждает, что англичанин, и притворяется, что не говорит по-венгерски». Я сказал: «Ах, ребята, мы это уже слышали!» Полчаса спустя они снова мне звонят и говорят: «Товарищ, мы обеспокоены – епископ Дьерский умер в 1943 году». Потом я вспомнил, что наш руководитель, Ракоши, пригласил этого английского идиота в качестве почетного гостя, и я вскочил с постели, вызвал свою машину и приехал в полицейский участок здесь, на улице Андраши, где старый настоятель сидел в камере с довольно кислой миной. На следующий день мне пришлось написать личные письма с извинениями не только настоятелю, но и самому Ракоши.
Перед отъездом я сказал:
– Послушайте, Ласло. Вы очень рискуете, участвуя в этом деле.
Он пожал плечами.
– Я старею. Моя жена умерла. Мой сын в Америке. Какая мне разница?
– Хорошо. Тогда давайте повеселимся. Вы знаете, что сегодня вечером в «Дюне» состоится большая вечеринка? Ну, там будут журналисты. И фотографы. Вы не возражаете, если вас там со мной увидят? Даже сфотографируют вместе?
Он тихо засмеялся.
– Сфотографируют? С актрисами? Во сколько мы там встретимся?
Мы договорились встретиться в баре «Дюны» в 19:30. Я оплатил счет, он поблагодарил меня крепким рукопожатием, а затем довольно уверенно поднялся по каменным ступеням на улицу.
Сразу после семи в бар «Дюны» вошел Шон Фланаган. Его тут же встретила та волна затаенного ожидания, деланого возбуждения, как при появлении младших членов королевской семьи, сопровождавшая его повсюду, куда бы он ни пошел. За ним появился его телохранитель, черно-желтый афроазиат с Мартиники.