Страница 91 из 175
Я предложил ему коньяк и кофе, поговорил с ним по-мужски: мое стандартное предложение – пенсия в пять тысяч рублей в месяц и дача на Черном море. И конечно, я использую свое влияние, чтобы его маленькая Татана получила лучшие возможности в карьере. Но я почти сразу понял, что мое великодушие растрачено впустую. Он выслушал меня с холодным высокомерием, которое было просто оскорбительным, а когда я закончил, взорвался от гнева. На мгновение мне показалось, что он собирается на меня напасть, потому что с такой яростью я никогда не сталкивался в подобной ситуации. Он обрушил на меня поток мерзких оскорблений. К счастью, Надарая был в соседнем кабинете и вошел, прежде чем он потерял голову. Меня трясло от гнева, но я был полон решимости не подавать виду.
Ему сказали, что подобные личные оскорбления равносильны уголовному преступлению – клевете на видного государственного деятеля, а следовательно, он оскорбляет саму партию, и что такое поведение недопустимо.
Надарая схватил его, но тот не оказал сопротивления. Тогда я заметил, что он колченогий, но не испытал никакого сочувствия к этому упрямому дураку. Я подал Надарае сигнал, и старика вывели. Мой гнев был настолько силен, что я решил прикончить его сам. Я достал пистолет из ящика стола и пошел за ним в расстрельную. Надарая велел ему встать спиной к стене, головой к маленькому окну.
Старик не оказывал сопротивления. Должно быть, знал, что его ждет, и собирался играть роль мученика до конца. Его упрямство и высокомерие бесили меня. Надарая ударил его в живот, а затем повалил на пол, но только после того, как он нанес сильный удар ногой по яйцам, старик закричал и принялся скулить, как собака. Мы подняли его на ноги, но он не хотел стоять прямо, так что было бесполезно пытаться воспользоваться маленьким окошком
[24]
[Традиционный метод казни, применяемый НКВД, заключался в том, чтобы поставить жертву спиной к маленькому окошку, через которое ей стреляли в затылок.]
. Я дважды выстрелил ему в голову, но целился не так хорошо, как обычно. Моя первая пуля раздробила ему грудь, вторая прошла сквозь шею, и кровь хлынула на пол. Рукояткой своего пистолета я размозжил ему череп, но даже тогда его упрямый дух не сразу покинул тело.
Когда все закончилось, я налил себе крепкого коньяку. Надарая позвал двух моих грузин, чтобы они отнесли тело вниз и похоронили его в подвале. Я хотел отдать необходимые распоряжения, чтобы девушку забрали из дома, но в последнюю минуту передумал. Она, вероятно, до сих пор понятия не имеет, кто я такой, и, кроме того, это может создать осложнения с овдовевшей матерью. У меня и без этих дополнительных бытовых кризисов забот хватает.
Записки Мэллори
К середине следующего дня я добрался до австрийско-венгерской границы: более полутора километров вспаханных минных полей с электрифицированным ограждением и рядами противотанковых заслонов, торчавших до самого горизонта, как гигантские бетонные зубы.
Венгерский пограничный пост в Хедьешхаломе меня разочаровал. Я помнил его по октябрю 1956 года: толпы изможденных студентов в меховых шапках и трехцветных кокардах и девушки в шинелях с трофейными русскими автоматами в руках. Вместо этого пара подтянутых улыбчивых пограничников провела меня в свежевыкрашенную комнату с мягкими креслами и плакатами с видами Дуная и озера Балатон. Это больше напоминало туристическое агентство, чем дверь сквозь железный занавес.
Моя виза была простой формальностью, действительной в течение тридцати дней. Один из пограничников заглянул в багажник и на заднее сиденье «ситроена», отдал честь и махнул мне рукой, чтобы я проезжал, а конверт с десятью стодолларовыми купюрами благополучно лежал в моем нагрудном кармане.
Я ехал на восток по унылой венгерской равнине, через города, названия которых в 1956 году были известны всему миру, – теперь аккуратные и невзрачные, без следов русских войск. К полудню я добрался до пригорода Будапешта. Серые ряды многоквартирных домов, безрадостные даже под голубым небом; очереди людей в серой одежде; грузовики, старинные трамваи и уродливые маленькие машинки восточногерманского или чешского образца; редкая красная звезда на правительственном здании; несколько лозунгов.
Перед глазами предстал Дунай – мерцающая водная гладь между холмами Буды, над которыми возвышается бледно-желтый дворец Габсбургов, и готический купол здания парламента на противоположном берегу Пешта. Улицы здесь были в стиле лишенного блеска барокко, с редкими современными зданиями, похожими на довоенные радиоприемники. Было тихо и чисто. Последнее, что я помнил, – это улицы, заваленные обломками и обугленными остовами бронетехники, изрешеченные пулями стены и зияющие воронки от снарядов. Немногочисленными уступками западному достатку были несколько вывесок «Coca-Cola» и огромный новый отель «Дюна Интерконтиненталь», похожий на перевернутую губную гармонику. Борис договорился о моей встрече с Ласло именно здесь, в баре внизу в час дня.
Подъехав к парадной площадке, я с удивлением увидел ряды роскошных автомобилей с западными номерными знаками, включая несколько «роллс-ройсов» и автомобилей класса гран-туризмо.
У дверей подбежал швейцар и спросил:
– Сэр, вы на пати?
Я на мгновение растерялся, подумав, что он имеет в виду Коммунистическую партию. В фойе со стеклянными стенами собралось множество отнюдь не пролетарских лиц. Только за стойкой я понял. Большое объявление на английском гласило: «Вниманию гостей мистера Шона Фланагана, пожалуйста, обращайтесь к мистеру Уолтерсу, номер 527».