Страница 78 из 175
А потом у нас Брежнев – этот тщеславный, высокомерный насильник Чехословакии! Мы возьмем его и хорошенько пригвоздим. Молодой аппаратчик тридцатых годов, обучавшийся своему ремеслу у Берии и его «банды» и пробивающий себе дорогу наверх, оказывая им небольшие услуги. Ведь в последние дни правления Сталина молодой Брежнев прибыл в Москву, где его принял Георгий Александров, сталинский прихвостень, впоследствии назначенный министром культуры. Сейчас он работает в Институте философии в Минске, но думаю, что он не доставит нам проблем!
– Почему он?
Борис потер руки, тихонько хмыкнув от удовольствия.
– Александров устраивал в своем доме в Москве знаменитые оргии – оргии, специально организованные для Берии и его друзей. Приглашали молодых актрис, после хорошего ужина их раздевали догола и обмазывали сливками, которые гости слизывали! И, помимо Берии, среди этих гостей были очень известные деятели советской культуры. Например, Сергей Михалков, знаменитый детский писатель и автор басен, чьи произведения до сих пор продаются миллионными тиражами и который сегодня является секретарем Московского отделения Союза писателей. А еще Вадим Кожевников, автор низкопробных военных романов, и Борис Чирков, великая звезда довоенного советского кино, чья жена Степанида была одной из любовниц Берии. Оба были не только большими друзьями Александрова, но и знали молодого Брежнева в годы его становления. – Он кивнул, и капли пота брызнули на лежащие перед ним записи. – Да, mon cher, думаю, мы можем неплохо повеселиться с этими мальчишками! – Он оперся обеими руками на стол и с трудом поднялся на ноги. – Заставим попотеть все Политбюро – каждого, черт возьми!
– Борис, откуда ты все это знаешь?
– А! – улыбнулся он и направился к кухне. – У меня есть источники, товарищ. Мой отец, как я тебе уже говорил, когда-то был очень близок к руководству. Хотя, разумеется, – быстро добавил он, – ни на одной из оргий Александрова он никогда не присутствовал.
– Разумеется, нет.
Теперь пришел мой черед улыбаться, хотя ситуация по-прежнему казалась мне совсем не смешной.
Борис остановился на ступеньках.
– Мой отец был ученым, – нахмурившись, произнес он. – Он был далек от политики. Вел себя безупречно.
Я кивнул.
– А помощь Дядюшке Джо в создании атомных бомб не политика?
Я увидел, как у него на скулах заиграли желваки, а пот заструился по лицу, как вода по ветровому стеклу, не смахиваемая дворниками.
– Это клевета, – пробормотал он, – чертова клевета! – и сжал кулаки размером с два кокоса. – Повтори, и я подам на тебя в суд.
– Лучше позови в свидетели синьора Гоки, – сказал я.
Борис сделал шаг вперед. Его глаза закатились, живот затрясся; он рыгнул, а затем внезапно расхохотался:
– Том, старый мерзавец. Пойду возьму бутылку вина, а потом мы займемся настоящей работой!
Я понял, что это безнадежно. То, что начиналось как шутливый рыцарский поединок, превратилось в рискованную затею. Вскоре Борис сидел под виноградными лозами с большой бутылкой местного вина под рукой и что-то усердно писал – на этот раз по-английски. Моя небольшая проповедь об опасностях международных разведывательных организаций его не обескуражила, напротив, казалось, еще больше вдохновила, и на этот раз его неразборчивые каракули предназначались мне – длинный список советских руководителей, большинство из них были всемирно известны, а остальные занимали важные посты за кулисами дипломатической сцены.
Он принялся зачитывать список, будто делая перекличку, сопровождая каждое имя личными данными, краткой биографией и малейшими деталями, способными хотя бы отдаленно связать его со сталинским террором. Это было впечатляюще профессиональное, даже научное выступление; и, слушая, я задавался вопросом, что бы сказали о нем другие: те элегантные эмансипированные женщины высоко над Мэдисон-авеню и Пятой авеню, красящие ногти и высказывающие свое мнение своим главным редакторам; или те суровые парни в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния, звонящие по зашифрованным каналам, просеивающие всех советологов и академических графоманов, сверяющие каждое имя, дату и деталь по множеству архивов и документов, оставляя после себя вытянутые лица и горы напоминающих конфетти розовых записок.
Времени подумать, а что предпримут в том шестиэтажном здании на площади Дзержинского, у меня не было, потому что меня больше беспокоило, как бы не сорваться на Бориса. Все старые уловки – пойти поплавать, поехать прогуляться в город, отвлечь его другими любопытными фактами – явно были бесполезны. Слишком уж он упивался собой.
– Особенно деликатным я считаю момент, – заявил он, – когда товарищ Брежнев усваивает свои ханжеские взгляды на социалистическую литературу у ног Александрова и Михалкова, чтобы сегодня обвинять Солженицына в предательстве, и одновременно сует свой большой нос между бедер некой девицы…
– Ты говоришь о главе государства, – натянуто заметил я.
– Mon cher, глава государства – Подгорный. Брежнев – первый секретарь Коммунистической партии.
Я знал, что в тот момент мне следовало с ним порвать: сказать ему, что это не та книга, которую я хотел помочь ему написать, вернуть долг, собрать вещи и уйти.
Вместо этого я разделся и нырнул в бассейн. Я проплывал свои обычные шесть дорожек и к концу пятой продолжал размышлять, могут ли советские граждане подавать иски за клевету в британских и американских судах, а высунув голову, услышал стук русской пишущей машинки Бориса. Стук продолжался, пока я вытирался и одевался; он даже не поднял глаз, когда я спускался по ступенькам на террасу. Прервался он лишь на глоток вина и вновь застучал по машинке двумя короткими пальцами, склонившись над ней и тяжело дыша. Когда я остановился напротив него, он принялся нараспев произносить имя маршала Гречко, советского министра обороны.