Страница 79 из 175
– Еще один насильник Чехословакии, – сказал он. – В 1945 году Гречко служил в подразделении Красной армии в Германии, которое поддерживало связь с британскими и американскими оккупационными силами. Берия проявлял к Германии особый интерес и мог иметь дела с Гречко или, скорее, с его начальством. Я предполагаю, что у будущего министра обороны тоже были личные интересы – может, он хотел нелегально подзаработать немного западной валюты, продавая военные секреты? Берия об этом узнал и заключил с ним сделку. Молодой Гречко частично расплатился западными секретами, которые он лично передал Берии. Мы скажем, что его связным был некто по фамилии Харви, – в американской армии среди офицеров среднего звена всегда есть кто-то по фамилии Харви. В подробности вдаваться не нужно – хватает беглого упоминания. Но если в этом окажется хоть капля правды, человек будет уничтожен.
– Почему Берия не приказал его расстрелять?
Борис отпил вина и на мгновение задумался.
– Он был ему полезен. Полезных приспешников Берия любил – расстреливал он только приспешников с принципами. Или беспринципных за сотрудничество с соперничающей властной группировкой.
– В конце концов, он бы его расстрелял, – сказал я, потягивая сигару, пока Борис смотрел на холмы, окутанные маревом от жары. Даже высокие кипарисы сливались с пепельно-серыми оливковыми деревьями.
– Будем считать, что будущему министру повезло. Или, быть может, Берия просто его любил? – сказал он и, наконец, повернулся, улыбаясь. – Быть любимцем Берии – это величайшее проклятие!
Я неспешно обошел дом, где на заднем дворе стоял мой «ситроен», припаркованный рядом с сараем для инструментов Гоки, сел и захлопнул дверь. Гидравлическая подвеска как раз закончила поднимать машину достаточно высоко, чтобы преодолеть крутой участок дороги, когда я заметил в зеркале заднего вида, как ко мне несется Борис.
– У нас хватит еды на обед! – пропыхтел он, просовывая лицо в пассажирское окно. – Но купи хорошей телятины. Сегодня вечером у нас будет эскалоп а-ля крем!
Я убрал ногу с тормоза, и машина покатилась вперед. Позади меня взметнулось облако пыли, вьющееся по склону холма, словно желтая дымовая завеса; а за пылью – твердолобый, много пьющий русский фанатик, казавшийся невосприимчивым к доводам разума и здравого смысла. Но, пожалуй, самой серьезной проблемой, с которой я столкнулся после нескольких недель сотрудничества с Борисом, было отсутствие четких критериев, по которым можно было бы определить ценность нашей работы. В отличие от романа она не зависела от темпа или сюжета, элегантности стиля или точности изображения персонажей; это произведение не было и простым исследованием, основанным на тщательном изучении и точной оценке фактов. Вместо этого наш труд до сих пор сводился к нагромождению правд, полуправд, фантазий, лжи и неуловимых подробностей, каждая вроде отдельной детали космической ракеты, и отказ одной приведет к мгновенной катастрофе остальных.
Мы с Борисом занимались литературной подделкой, предназначенной ввести в заблуждение, но относительно редкой формой искусства, чьи правила до сих пор оставались весьма расплывчатыми. Я задавался вопросом: в какой именно момент авторство поддельного дневника мертвого убийцы становится уголовным преступлением? А если само это произведение даже после разоблачения окажется литературной удачей? Или по закону успех лишь усугубляет преступление? Но как этот закон выглядит с точки зрения норм международного права?
По дороге в Гайоле я пытался вспомнить подробности судебного разбирательства по делу Хьюза и Ирвинга. На главной улице было очень тихо и жарко. Даже летом в этот уголок Тосканы редко заезжали туристы. Я сел на стул у единственного кафе, в тени стены, и заказал кофе у небритого старика в белом фартуке. Вышла кошка, покосилась на меня, а затем тихо удалилась, едва не задевая дорожную пыль своим тощим брюшком. Я подумал о нашем громоздком машинописном тексте на английском и русском и о Борисе, стучащем по пишущей машинке, потеющем, пьющем и разрушающем все наше совместное творение. Или даже если он его не разрушал, то превращал в нечто настолько опасное, что оно взорвется у нас перед носом, прежде чем мы успеем обналичить хотя бы один швейцарский чек.
Я понял, что в этой новой игре по политическому очернительству я беспомощен: у Бориса были не только все козыри – обширный «банк данных», который я с трудом понимал, не говоря уже о том, чтобы оспаривать, – но и джокер: язык. Ибо, когда дело дойдет до печатания окончательного варианта, он вставит в свои русские фрагменты все ядовитые подробности, какие только его душе угодны, – сутенерство, растление малолетних, содомию, государственную измену, – вводя их в плоть произведения, как смертельную инъекцию, а я, не зная не то что языка, а толком русского алфавита, не замечу даже повреждения кожи от укола.
Если бы Бориса просто интересовали деньги. Но, несмотря на всю его безудержную расточительность, жадность, одержимость азартными играми и сумбурную щедрость, он, казалось, полностью отошел от главной цели нашей работы. Он писал уже не для широкой публики, а назло небольшой группе ученых и еще меньшей компании аппаратчиков, правившей второй по могуществу державой на земле. Я уже представлял его девиз, когда он закончит работу над книгой: «Я построил часы – теперь я хочу услышать, как они тикают!»
В пыльной жаре меня пробрал озноб. Я выпил слишком много кофе, и у меня дрожали руки.
* * *
Когда я вернулся, Борис ел на кухне. Он ел стоя, руками, а его босые ноги оставили мокрые следы на каменном полу. Я заметил, что кутикулы его указательных пальцев огрубели от стальных клавиш пишущей машинки Каменева.
Я взял вилку, насадил на нее кусок дыни и сказал:
– Знаешь, что британцы до сих пор хранят досье на каждого англичанина, воевавшего в Испании? А ведь мы даже не полицейское государство.
Борис рассмеялся с набитым пармской ветчиной ртом.
– Те же самые идиоты, которые наняли Филби и отправили Гая Бёрджесса в Вашингтон?