Дневник Берии

Я сварил в кастрюльке крепкого черного кофе, перелил его в глиняный кувшин, поставил на поднос с двумя пиалами и вынес на улицу. Борис замолчал и снова склонился над своими заметками, что-то быстро записывая. Он подождал, пока я поставлю поднос, а затем со своей хитрой ухмылкой посмотрел на меня.

– Что ты знаешь об Александре Шелепине?

– О Шелепине? – Я пожал плечами. – Ничего особенного, если не считать его фотографий. Красивый, холодный, жесткий. Раньше возглавлял КГБ, а теперь председатель того, что они в шутку называют своими профсоюзами. – Я отпил кофе, держа пиалу обеими руками. – А почему ты спрашиваешь? Мы его еще не трогали, – осторожно добавил я, видя, как лицо Бориса расплывается в широкой улыбке.

– Пока нет, mon cher. Но время еще есть. – И он обвел жирным кружком одно из имен в своей тетради. – Шелепин – настоящий злодей номер один, неосталинист чистейшей воды. По возрасту участвовал в чистках, но был не настолько важен, чтобы самому попасть под удар. С 1952 года – в разгар второго сталинского террора – он возглавлял комсомол, а также был членом Всемирной федерации демократической молодежи, где отвечал за противодействие буржуазной пропаганде. В 1958 году он возглавил КГБ, пока старина Никита не сбил с него спесь в 1961 году. Сейчас считается одним из самых честолюбивых и опасных младотурок Кремля – и, несомненно, планирует возвращение.

Он замолчал, покусывая костяшки больших пальцев.

– Думаю, мы сыграем несколько партий с товарищем Шелепиным. Берия мог его видеть в деле во главе комсомола. Предположим, молодой Александр Шелепин очень любил своих молодых комсомольцев? Даже юных мальчиков?

Он наклонился вперед, вдыхая горькие испарения «Фернета Бранка».

– Тебе нравится эта идея?

– Нет.

Я отстранился и налил себе еще кофе. Я понял, что следующие несколько минут будут решающими.

– Идея забавная, – наконец произнес я, – но она не пройдет.

– Почему нет? Потому что никто не поверит? Ха! Как только они поверят в подлинность книги, они поверят чему угодно, в особенности подробностям о сексуальной жизни руководства.

– Ты снова сам себе противоречишь, – сказал я. – Ты только что говорил, будто люди не поверят Берии, потому что он – отъявленный лжец и все об этом знают.

– Да, но только в политической сфере, mon cher. В сплетни о сексуальной жизни люди верят охотнее, в особенности пуритане. А русские в душе пуритане, и в первую очередь высшее коммунистическое руководство.

– Кого мы пытаемся убедить, Борис, – читающую публику свободного мира или кремлевских начальников?

– Если коротко, отвечу вашей поговоркой: шесть одного и полдюжины другого. Но ты, кажется, недоволен?

– Борис, боюсь, что ты угробишь все наше предприятие.

– Угроблю?

– Угробишь. Полностью.

Я поставил пустую кофейную чашку и, подавшись вперед, принялся по пунктам перечислять причины:

– Пункт первый. Не станешь спорить, что тот, кому мы предъявим книгу, с самого начала будет склонен считать ее подделкой? Верно. Поэтому очернять нынешнее руководство грязными сплетнями об их сексуальной жизни – это грубая подделка, достойная какого-нибудь второразрядного сотрудника ЦРУ или, что более вероятно, какой-нибудь чокнутой эмигрантской организации. Нет, Борис. Это дешево, это элементарно, и это чертовски очевидно.

Пункт второй. Предположим, кто-то на это поведется – тогда мы поднимем против себя целую кучу ведомств. Во-первых, Государственный департамент. Начнем с того, что там не любят, когда кто-то – кто-то другой, разумеется, – раскачивает лодку. И когда какой-нибудь полный ноль или группа таких полных нолей примется распространять клеветнические измышления о действующем советском правительстве, их привлекут к ответу. Правительства в подобных ситуациях, как правило, объединяются, не говоря уж об издателях. В конце концов, в следующий раз анонимная помощница или секретарша придаст огласке свои постельные разговоры с какой-нибудь шишкой из Белого дома или английского правительства. Говорю тебе, Борис, мы, возможно, начинаем совершенно новый вид политического убийства – ты вправду этого хочешь?

И к моему отчаянию, я увидел, как по его лицу снова расплылась эта наглая ухмылка.

– Пункт третий, – продолжал я. – Сами советские власти проявят интерес. Очень большой интерес, Борис, что означает КГБ. И когда за нами примется охотиться самая оснащенная разведывательная служба в мире, нам не поздоровится. Потому что, если будет оказано давление – а оно обязательно будет оказано! – нам будет трудно переводить наши деньги. Даже швейцарские банки больше не неприкосновенны, как обнаружили Клиффорд Ирвинг и его жена. В результате нам с тобой, Борис, придется пуститься в бега по каким-нибудь южноамериканским болотам, подмасливая долларовыми купюрами каждый вооруженный патруль, который спросит у нас документы. Никакого пустынного пляжа, Борис, никаких прекрасных блондинок или ледяного шампанского, – и я видел, как он сглотнул, представив себе эту картину, – на самом деле ни мира, ни безопасности до конца наших дней, пока нас либо не ликвидируют, как принято выражаться в ЦРУ, либо не прикончат из пистолета с глушителем пулей с цианидом, на чем собаку съели твои соотечественники.

Он сидел, печально глядя на меня, и на мгновение мне показалось, что я до него достучался. Я встал, чтобы долить кофе, и услышал, как он усмехнулся:

– Бедный старина Том! Вот что бывает, когда пишешь художественную литературу, – становишься жертвой собственных фантазий.

– Думаешь, КГБ – это фантазия? – спросил я.

Борис покачал головой:

– Mon cher, если хочешь писать художественную литературу, пиши. Но пиши со мной. А если какие-то детали не соответствуют твоему тонкому английскому вкусу, то можешь просто убираться. Пиши свою книгу. А я напишу нашу.

Он вернулся к своим записям, а затем сказал, как будто между нами не было ни спора, ни даже разногласия:

– Думаю, начнем с Шелепина. На первый взгляд – ничего особенного. Просто небольшой отрывок тут, небольшой отрывок там: неодобрительное замечание Берии, считающего с позиций высоких стандартов грузинской мужественности пристрастия молодого Шелепина отвратительными. Ведь нужно помнить, что за вычетом возраста согласия старый ублюдок Берия был абсолютно гетеросексуален. Он, безусловно, не одобрил бы любые шалости со здоровыми молодыми комсомольцами.