Дневник Берии

Записки Мэллори

Шли дни; наступил разгар лета, первый черновик машинописного текста на английском и русском языках был готов более чем на три четверти, а мы с Борисом все еще оставались в хороших отношениях.

Развитие этого брака по писанию было непростым, порой горьким, но при этом сохраняло определенный ритм, диктуемый Борисом – независимо от его пассивной «женской» роли при создании сладострастных эскапад Берии или доминирующей мужской ипостаси, когда мы продирались сквозь политические разоблачения.

Затем наступил перелом. Как и во всех браках, где один из партнеров с отчаянным терпением пытается сохранить отношения, наступает момент, когда терпение лопается: неверное слово, впадение в резонерство – и все здание рушится. И как всегда в подобных браках, кризис между мной и Борисом наступил внезапно, без предупреждения.

Было еще рано, когда все началось. Борис уже сидел за столом на террасе, раздевшись до шорт, его плечи и макушка блестели, как свежесваренные креветки. Он услышал стук моих сандалий по ступенькам и поднял на меня взгляд от стопки заметок.

– А, товарищ. Сегодня мы учиним настоящее безобразие!

– Безобразие? – осторожно спросил я.

Как обычно, вся эта масса лежащих перед ним кириллических каракулей, кружочков, подчеркиваний и зачеркиваний мне ничего не говорила. Борис сально мне подмигнул и потянулся за своим обязательным бокалом «Фернет Бранка».

– Это будет настоящее крупное безобразие, – сказал он, кивая, и опрокинул в себя бокал, даже не поморщившись.

– Что за безобразие? – спросил я, садясь на небольшую стенку перед ним.

– А! – Он громко хлопнул себя по бедрам. – Мы возьмем все советское руководство, всех ублюдков до единого, поместим их прямо под прожектор бестселлера номер один в мировом списке продаж, а потом мы с этой потрясающей высоты их обосрем! – Он разразился смехом, похожим на собачий лай. – Mon cher, мы будем обсирать их до тех пор, пока они не окажутся по уши в дерьме. Мы уничтожим их!

– Ты имеешь в виду нынешнее руководство?

– Конечно. Уничтожим каждого из них! Мы расправимся с ними очень хитро, понимаешь, не напрямую, поскольку, когда старик Берия находился у власти, большинство из них были мелкими сошками. Но мы их упомянем – словом здесь, словом там, – понимаешь, это будет мастерство высочайшего полета. А когда мы закончим, от каждого из них будет разить, как от старого трупа!

Борис откинулся на спинку кресла, широко улыбаясь. Я устало смотрел на него. День предстоял долгий и жаркий.

– Мы их уже обосрали, – наконец сказал я. – По крайней мере, премьер-министра – в связи с «ленинградским делом».

– А, это был пустяк! Я поразмыслил и решил, что в этой игре подрыва репутации нам не следует забывать, с кем мы связались. «Ленинградское дело» – это старая история. Берия может изложить свою версию событий, но это всего лишь

его

версия. А он – и все об этом знают – был отъявленный лжец, в чем и заключался его великий гений!

– Но если все об этом знают, ему все равно не поверят.

Однако это странное логическое противоречие не принесло мне облегчения, я чувствовал, что оно скрывает какой-то дьявольский внутренний подвох.

– Это верно, – медленно произнес он, – но лишь отчасти. Видишь ли, если мы действительно хотим притянуть нынешнее руководство к обвинению в преступлениях Берии и Сталина, подходить к этому нужно не только с

политической

точки зрения. В политическом плане нынешнее руководство знает все скелеты в шкафу друг у друга – все преступления и слабости. Они знают, например, действительно ли Алексей Косыгин замешан в «ленинградском деле», и если да, то насколько глубоко. Когда это появится в нашей книге, ему, безусловно, будет крайне неловко, но это его не скомпрометирует. И даже если книга попадет в самиздат, в России ее прочтут всего несколько тысяч человек. Кроме того, что-то вроде «ленинградского дела» уже давно в прошлом.

– Несколько недель назад ты говорил совсем другое.

– Может, и так. Но у меня было время подумать. И я решил, что нет смысла просто очернять руководство старыми политическими историями. Нам нужно что-то более тонкое, более личное – что-то, что пробьет их броню и пристанет, как деготь!

Я ничего не сказал. Борис поерзал задницей, хрустнув плетеной лозой, и продолжал:

– Понимаешь, mon cher, чтобы действительно хорошо очернить систему, нам надо найти нечто неизвестное остальному руководству. Не то, что они сразу же назовут очередной пропагандистской ложью из архивов ЦРУ, и что, как они знают, не соответствует действительности а то, во что они

поверят

– нечто одновременно простое и шокирующее. Нечто такое, что людям нелегко опровергнуть, даже если это исходит от самого Берии, по той простой причине, что это вполне может быть правдой! – Он откинулся на спинку стула и улыбнулся мне, сияя от восторга. – Представляешь, к чему я клоню, mon cher?

– Ярко.

Он потер руки и усмехнулся:

– В России говорят: «Лучший обман – как маргарин, в нем должно быть минимум десять процентов масла». Масло – это правда, и вся наша ложь будет содержать минимум десять процентов правды. Ясно?

– Нет. Ты говоришь, что нам нужно хорошенько заняться очернительством. Я думал, что мы занимаемся надувательством – надувательством широкой читающей публики на Западе и советологов в частности. Верно?

– Верно. Но какой смысл в надувательстве, если мы немного не подтасуем факты?

– С какой стати нам вообще нужно заниматься клеветой?

– Какого черта мы вообще пишем эту чертову книгу? – заорал он. – Скажи мне, в чем, черт возьми, смысл?

– Деньги, Борис.

Я встал и повернулся к ступенькам.

– Деньги и безопасность. Чтобы погасить долг в банке, купить новую машину и валяться на безлюдном пляже с красоткой, не думать каждый месяц о зарплате и не потеть всякий раз, открывая газету или регистрируясь в отеле, готовый собрать вещи и лететь в полночь на край света на самом быстром самолете от полудюжины висящих на хвосте агентов Интерпола.

Я остановился на верхней ступеньке лестницы.

– В этом, черт возьми, смысл, Борис.

Он заорал:

– При чем тут Интерпол?

Но я не ответил. Не ответил по той простой причине, что ответ был только один, и он со всеми его омерзительными вариациями Борису был известен даже лучше, чем мне. Он просто провоцировал меня на бессмысленный спор. Его голос донесся до меня в дом, эхом отражаясь от каменной кухни:

– Ты просто напуган, как чертов школьник!