Дневник Берии

– В течение восьми дней ничего. Лето было очень жарким, и он взял жену, ныне покойную, и сына, в 1956 году сбежавшего в Америку, и они отправились на озеро Балатон. Ласло Ласло говорит, что за всю ту неделю он был трезв всего несколько часов. Затем утром восьмого дня он встретил знакомого литературного критика из Будапешта. Старый партийный функционер, но Ласло Ласло всегда считал его довольно безобидным. Они выпили вместе, и вдруг у него закружилась голова. Он пошел искупаться, и им овладело странное чувство. Ему хотелось утопиться. Конечно, он был обеспокоен и подавлен – знал, что парни из Управления государственной безопасности вот-вот его заберут, – но, по его словам, это было совсем другое чувство. Не обычная депрессия – его охватило суицидальное безумие. Только потому, что знал, что они тоже хотят, чтобы он утонул, Ласло Ласло не сдался и выплыл.

Когда он вышел на берег, критик исчез, но депрессия Ласло продолжалась и даже усиливалась. Три дня он едва мог говорить или ходить, он просто сидел и плакал. И каждую минуту этих трех дней его преследовало одно желание – покончить с собой. Только когда он вернулся в Будапешт и обратился к врачу, который прописал ему сильные антидепрессанты, ему полегчало. Два дня спустя его арестовали и приговорили к десяти годам за антигосударственную деятельность.

Потом Ласло услышал о специальных препаратах, применяемых полицией. Одним из них был кортизон – или его очень примитивная форма, – который, среди многих побочных эффектов, вызывал острую суицидальную депрессию. Ласло клянется, что этот литературный критик не только подсыпал огромную дозу ему в стакан, но тот же трюк проделали с Масариком. В таком случае, mon cher, объясняются многие загадки смерти Масарика. Он действительно выпрыгнул, но только после того, как обыскал свой аптечный шкафчик в поисках таблеток – возможно, успокоительных, – чтобы облегчить депрессию. А потом – дерьмо на подоконнике. Ласло рассказал мне, что одним из эффектов препарата было то, что ему приходилось бегать в туалет каждые десять минут. У Масарика была такая сильная диарея, что он даже постель себе постелил в ванной, чтобы быть поближе к унитазу.

– А что насчет царапин на подоконнике?

Борис пожал плечами.

– Может, он в последнюю минуту одумался. Или, возможно, вмешался кто-то из парней Берии и подтолкнул его.

– И все это Берия подтвердит?

– Разумеется. Что произведет небольшую сенсацию – и опять же это будет нелегко оспорить.

– Ты уверен в достоверности медицинских фактов?

– Я уверен в Ласло Ласло, – вызывающе заявил Борис. – Он может быть странным персонажем, но он не сочинитель!

Я не стал спорить. Я сам кое-что слышал о применении кортизона и его побочных эффектах – и нам в любом случае не нужно называть препарат. Даже в те времена на рынке было множество других, способных вызвать подобный эффект.

В тот день мы написали в общей сложности почти пять тысяч слов и с наступлением сумерек решили побаловать себя небольшой поездкой в Сиену, где сидели в кафе с видом на освещенную прожекторами площадь с высокой колокольней, устремленной в черное небо, словно ржаво-красный карандаш. Борис заказал себе «Бакс Физз», который, как выяснилось, был приготовлен из «Асти Спуманте», а не шампанского, потому и пить, и платить за него он отказался. Разгорелся яростный спор, в который я не встревал, предпочитая, чтобы Борис выплеснул гнев на незнакомых официантов, а не на своего литературного соавтора.

Все шло спокойно почти месяц до появления первых признаков проблем.

Приближалось лето, и дни становились все жарче. Мы оба сильно обгорели на солнце – Борис покрылся кирпично-красными пятнами, а нос его шелушился, как кусок розового воска.

Теперь в первом черновом варианте книга насчитывала сорок тысяч слов, что, по нашим прикидкам, составляло от четверти до трети от окончательного объема. Мы описали разрыв Югославии с Москвой – Берия лихорадочно организовывал убийство Тито, сначала внедряя агентов в аппарат маршала в Белграде, затем планируя штурм его виллы на острове Бриони и, наконец, отчаянно пытаясь взорвать его личную яхту. Но все провалилось. Берлинская блокада оборачивалась фиаско. Надежды на то, что Франция и Италия по примеру Чехословакии станут коммунистическими, развеялись как дым. Дома Сталин старел и сходил с ума, им все сильнее овладевала паранойя, он жаждал не только все больших доз всеобщего восхищения – «Правда» называла его «величайшим гением истории» и «сияющим солнцем человечества», – но еще больше крови. Евреев и интеллигенции было недостаточно. Настал черед верных партийцев. И в этой отравленной атмосфере началось то, что было названо «самой мрачной главой послевоенной советской истории» – «ленинградское дело».

В период с конца 1949 года по лето 1950 года более тысячи видных ленинградских коммунистов были арестованы и казнены, а еще тысячи до сих пор числятся пропавшими без вести. Берии было поручено сфабриковать необходимые обвинения и произвести аресты; и благодаря «секретному» докладу Хрущева на XX съезде партии в 1956 году, а также угодливым разоблачениям от самих коммунистических источников, осуждавшим «отклонения от норм социалистической законности», мы обнаружили, что «ленинградское дело» достаточно хорошо задокументировано.

Затем начались проблемы. Все утро мы описывали предысторию событий глазами Берии: он был абсолютно честен, признав, что использовал это дело для сведения старых счетов с теми коммунистами, которых он либо недолюбливал лично, либо считал, что у них слишком много компромата на него. В полдень я прервался, чтобы съездить в Гайоле за свежими продуктами до закрытия магазинов. (Жадность Бориса в сочетании с полетом его гастрономической фантазии приводила к тому, что запасы истощались примерно каждые пару дней; наша деревенская жизнь обходилась дороже, чем я предполагал, впрочем, Борис беззаботно от этого отмахивался, доставая пачки банкнот по 1000 лир и снова повторяя, что я верну ему деньги, как только открою швейцарский счет.)

Вернувшись, я увидел его, сидящего на корточках под оливковым деревом, голого, кроме полотенца вокруг бедер, словно волосатый Будда, и делящего хлеб, салями и бутылку кьянти с синьором Гоки. Он размахивал руками и кричал с набитым ртом, даже не подняв глаз, когда я проезжал мимо и парковался за домом.

В конце концов мне удалось отвлечь его настолько, чтобы он помог мне отнести продукты на кухню.

– Этот Гоки, – сказал он, – очаровательный старый идиот. Он член коммунистической партии.