Страница 35 из 175
– В Италии несколько коммунистических партий, – уточнил я, кладя цыплят в морозилку.
– По крайней мере, он не одобряет советское вторжение в Чехословакию, – продолжил Борис, – правда, лишь потому, что так ему велели боссы в Риме.
Он болтал без умолку, пока мы убирались на кухне, а потом говорит:
– Том, приготовь кофе. А после я хочу кое-что с тобой обсудить. Вопрос, представляющий большой интерес.
Борис налил себе граппы, вышел на террасу и взял пачку листов. Солнце палило нещадно, и он жестом пригласил меня к бассейну, где сел на край, опустив ноги в воду, и стал любоваться своим огромным отражением в ряби.
– Я сделал важное открытие, – наконец сказал он, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что его никто не подслушивает. – Это мелочь, но она очень важна в контексте того, что мы пишем. Я уже давно кое-что подозревал, а сегодня утром, пока ты был в городе, нашел доказательство. В старой советской книге по истории, изданной в Москве в 1951 году. – Он выкатил на меня свои налитые кровью глаза и тихо продолжил, дыша на меня чесноком и граппой: – У нынешнего премьер-министра СССР Алексея Косыгина, – прошептал он, – есть дочь, вышедшая замуж за сына генерала Гвишиани, одного из немногих выживших членов «банды Берии», как ее называли, и одного из самых отъявленных его приспешников.
Он замолчал; я ждал, ничего не говоря.
– Этот факт совершенно неизвестен, – сказал Борис. – Эти советские руководители держат свою жизнь в строжайшей тайне, скорее всего, мало кто на Западе вообще знает, что у премьер-министра есть дочь. Но этот генерал Гвишиани – чудовище. Сейчас он на пенсии, но его послужной список – один из самых жутких в истории России после Сталина и Берии. И все же он все еще жив. И знаешь, у него есть сын по имени Дзермен. Долгое время меня это удивляло, потому что это нерусское имя, да и вообще такого имени не существует, если уж на то пошло. Потом я узнал. Они его сами придумали. Составили из «Дзер» и «Мен» – начальных слогов фамилий Дзержинского и Менжинского, основателей ЧК и двух первых действительно массовых коммунистических убийц. Только представь, назвать сына в честь таких людей!
– Вряд ли это преступление, – заметил я легкомысленно, – тем более в Советской России.
– Преступление! – заорал Борис. – И ты совершенно не уловил сути! По коммунистическим меркам Косыгин считается либералом – он своего рода противовес консервативным радикалам в Президиуме. Но если станет известно о его связях с кем-то из «банды Берии», ему тотчас придет конец.
На этот раз я говорил гораздо серьезнее:
– Ты ведь не собираешься вставлять это в дневник?
Борис хитро усмехнулся:
– О, я собираюсь пойти дальше, mon cher. Мне интересно, почему Гвишиани и Косыгин до сих пор живы? Старый сталинист-убийца и либерал-ревизионист? Потому что у каждого из них в разное время было слишком много компромата на другого! Возьмем, к примеру, премьер-министра, бывшего ленинградского партийца. В 1949 году Сталин решил, что ленинградские лидеры слишком дерзкие – они были умнее и честнее, чем грузинская банда, – и приказал их арестовать и расстрелять. Но среди них были и известные личности, и, кроме обычных выбитых признаний, Сталину требовались более весомые «доказательства». Косыгин, конечно, Сталину не симпатизировал. Мне известно, что после войны он в разговоре с Майским, бывшим советским послом в Великобритании, называл Сталина «этим рябым мясником». И все же Косыгин не только жив, но и у власти. Почему? Потому что… – и Борис сопровождал каждое новое слово ударом кулака по мраморной плитке, – потому что именно он представил то доказательство, которое требовались Сталину! Косыгин донес на своих товарищей. Ему приказали выложить компромат на других ленинградских руководителей – в противном случае пеняй на себя!
Он заплескал ногами в бассейне и рассмеялся.
– Именно об этом, mon cher, напишет Лаврентий Павлович в своих дневниках!
Я встал.
– Послушай, Борис. Одно дело – обмануть американского издателя. И совсем другое – попытаться уничтожить главу советского правительства.
– По-твоему, это аморально?
– По-моему, это опасно, – сказал я, стараясь не замечать веселого презрения в глазах Бориса. – Кроме того, ты сам говорил, что он либерал или как минимум лучше остальных. Зачем его уничтожать?
– Ба! Да все они одинаковы! Из одного стойла. Их «либералы» – это не старые добрые парни из Лейбористской партии Великобритании – эти нынешние ребята в Кремле во время последних сталинских чисток не клубнику собирали. И вообще, уйдет один – придет другой. Это не важно.
– Тогда к чему это вообще?
– Это сделает книгу гораздо сенсационнее. Со всеми этими сексуальными сценами и политическими скандалами у нас получился потрясающий бестселлер! Я подумываю, а не запросить ли нам три миллиона долларов? – добавил он, разбрызгивая воду ногами и потирая, как будто умывая, руки.
– При таком раскладе мы сможем продать книгу и ЦРУ, и КГБ за двадцать миллионов долларов, – сказал я, вставая. – Если правильно разыграем свои карты, нам и издатель не понадобится.
Я вспотел и пошел на кухню за ледяной минералкой.
Проблема заключалась в том, что я не знал, как вести себя с Борисом в такой ситуации. Обычно, когда он становился вздорным или раздражительным, я либо шел купаться, либо ехал в Гайоле за покупками, и к тому времени, как возвращался, он уже забывал, о чем хотел спорить. Но на этот раз все было иначе. Борис вцепился зубами в то, что считал сочной сенсацией, и для того, чтобы заставить его об этом забыть, простого похода по магазинам недостаточно. Да и разумные уговоры тут вряд ли помогут. Я решил, что лучше отвлечь его внимание другим, столь же возмутительным, но менее опасным скандалом.
Вернувшись к бассейну, я сказал:
– Послушай, Борис, а как насчет того времени, когда Берия руководил подрывной деятельностью на Западе, ведь в парижско-женевский период он отвечал за вербовку агентов в университетах? А как насчет того, чтобы рассказать о неразгаданном участнике Кембриджской группы? О том, кто, в конце концов, предупредил Филби, чтобы тот предупредил Берджесса и Маклина? Это немного оживит обстановку!