Страница 32 из 175
Помимо мемуаров Хрущева, которые мы рассматривали как особый случай, я нашел только два произведения, содержащих какие-либо личные сведения о нем: «Двадцать писем к другу» Светланы Аллилуевой и «Беседы со Сталиным» югославского коммуниста-отступника Милована Джи-ласа. В обоих английских переводах этих книг для описания глаз Берии употреблено слово «мутные». «Великолепный образец хитрого придворного, – писала Светлана. – Воплощение восточного вероломства, лести и лицемерия… Его лицо, отвратительное и в лучшие времена, теперь [на смертном одре Сталина] было искажено страстями – честолюбием, жестокостью, хитростью и жаждой власти и еще большей власти». Джилас – возможно, более оптимистичный и объективный наблюдатель – описывает кремлевский званый ужин 1947 года, на котором он отметил «вульгарные смешки» и «грубые выражения» Берии и то, как он смотрел на Джиласа «мутными зелеными глазами, а из его квадратного дряблого рта сочился самодовольный сарказм». Но именно Хрущев сообщил самые драматические подробности, включая распутство Берии, его пьянство и изнасилования молодых девушек. Однако, несмотря на убежденность Бориса в подлинности этих мемуаров, мы, в конце концов, согласились, что использовать материалы Хрущева следует с крайней осторожностью – хотя бы потому, что он был самым очевидным источником, доступным фальсификаторам. Хрущев подтвердил «высокомерие» и «самовлюбленность» Берии. «Он был искусен во всем грязном и коварном… волк в овечьей шкуре, который втерся в доверие к Сталину и обманом и предательством занял высокое положение». Однако на протяжении всего его сумбурного и бесхитростного повествования, обвиняющего во всех преступлениях коммунизма Сталина и его «злого гения» Берию, хрущевский портрет представлял Берию всего лишь тривиальным злодеем; в нем не было и намека на обаяние Медичи, интеллектуальную изощренность Макиавелли или Савонаролы. Берия оставался безликим интриганом, скрывающимся за жестоким бастионом советской политики.
О его личной жизни мне не удалось найти никаких упоминаний. Это, по-видимому, давало два важных преимущества: не только делало «дневники» еще более ценными с исторической точки зрения, но также означало, что мы могли почти безнаказанно предаваться нашим фантазиям о личных привычках Берии. Однако это представляло для меня особую проблему. В первые несколько дней написание казалось мне нетрудным, почти легким; и меня больше всего беспокоило то, что Борис будет выполнять большую часть работы, а моя будет представлять собой своего рода синекуру, сводящуюся к печатанию своих текстов на английском только для того, чтобы их перевели обратно на русский. Но теперь я понял, что от меня потребуется определенный творческий подход к написанию, для того чтобы книга оказалась действительно убедительной; Борис предоставлял лишь справочную информацию, а от меня требовалось не только создавать непристойные описания сексуальных похождений тирана, но и подкреплять их художественно обоснованным пониманием характера этого человека. Он предстал передо мной как жестокий, циничный, эгоистичный негодяй, который добрался до вершины и, оказавшись там, был полон решимости получать удовольствие. И, перечитывая мною написанное, я также обнаружил в его признаниях некую обезоруживающую откровенность, порой даже не лишенное юмора смирение, словно Берия осознавал, какое он чудовище, и не хотел лукавить или пытаться выгородить себя.
Я даже внушил себе, что эта часть «дневников» была не столько мистификацией, сколько законной попыткой объяснить характер великого злодея. Задача Бориса была сложнее: она относилась к самой сути искусства фальсификатора. Сколько из доказанных фактов следует включить? И сколько из них Берия может непреднамеренно исказить?
Я вспомнил, как читал разгромную критику мемуаров Хрущева, написанную ведущим советологом, который указал на ряд фактических ошибок. Но Хрущев – если принять официальную версию – писал бессвязные воспоминания на пенсии. Точно так же и Берия, по-видимому, писал не для денег или потомков, а в свободные минуты предавался случайным саморазоблачениям. Вряд ли он – особенно после обильной ночной попойки, когда впереди целый день интриг, – стал бы возвращаться и пересматривать свои последние записи, сверяя каждый факт и дату с официальными документами, какими бы они ни были.
В конце концов мы пришли к компромиссу. Я работал над личной жизнью этого человека, которую, как мы согласились, было практически невозможно проверить или оспорить. Борис не только собирал основу книги вокруг доказанных фактов, но и вводил в нее множество малоизвестных деталей, некоторые из них частично поддаются проверке или, по крайней мере, правдоподобны, а другие просто выдуманы: протоколы секретных встреч; телефонные разговоры; смесь фактов, вымысла, аллюзий и намеков, которая постепенно, стежок за стежком, разрушит большую часть ткани академических теорий, не только не затронув, но и укрепив другие; подтверждая отдельные гипотезы и ситуативные допущения одних историков и подрывая или разрушая позиции других. Несомненно, у многих экспертов возникнет соблазн оспорить подлинность работы исключительно по личным соображениям; однако другие поспешат приветствовать ее как ценное «доказательство» того, что до сих пор было лишь предположением.
Борису принадлежала идея ввести в повествование ряд вымышленных русских или грузин, называя их, как принято в России, только по имени-отчеству, еще сильнее запутав сокращениями, инициалами и кличками, и кремлеведы, по его словам, просто сойдут с ума от замешательства и сомнений.
Эти детали, как правдивые, так и вымышленные, были бы окрашены случайными упоминаниями и наблюдениями Берии – в основном касающимися его сообщников и врагов, – которые невозможно было бы подтвердить или опровергнуть на основе известных фактов. Например, Абакумов
[14]
[Абакумов Виктор Семенович – правая рука Берии, возглавлявший контрразведывательный орган Смерш (смерть шпионам) и ставший в 1946 году министром государственной безопасности СССР. Он был уволен в конце 1951 года и казнен в 1954 году.]
, главный приспешник Берии и бывший глава контрразведки Смерш, душился французским одеколоном, чтобы перебить запах пота после игры с Берией в волейбол; глава Венгрии Ракоши ковырял в носу после ужина; или Влодзимирский, начальник Следственной части по особо важным делам, который всегда проигрывал Берии в бильярд, причем значительные суммы.