Дневник Берии

Я почувствовал огромное облегчение. Сотрудничество с Борисом представилось мне не таким уж сложным.

Следующие несколько дней прошли без происшествий. Погода была прекрасной, настроение хорошим, еда безупречной, и работа над книгой продвигалась со скоростью примерно четырех тысяч слов в день.

Вскоре я решил, что мы не ссорились, поскольку отводили друг другу настолько разные роли, что никогда не возникало прямого конфликта. Действительно, глубже погружаясь в образ Берии, мы также обретали свои собственные отдельные ипостаси. Каждое утро Борис в строгой учительской манере снабжал меня фактами и датами, а потом яростно насыщал свои писания догматической злобой, словно эти «откровения» Берии снимали с него некую жгучую тайную вину, возможно, за более тесную, чем он был готов признать, связь его отца со сталинским режимом.

На этом этапе работа показалась мне на удивление простой. У меня не было проблем с сюжетом, поскольку все факты давал Борис, зачастую даже не обращаясь к своему «банку данных»; не представляло труда и описание персонажей, потому что Борис и здесь приходил на помощь, обычно давая краткую субъективную характеристику одного из приспешников или врагов Берии – например, «гадюка с пухлыми щеками» или «сопливый бюрократ с вечным насморком». В то же время я постепенно, не без усилий, стал проникаться материалом, начиная получать удовольствие от циничной порочности нашего совместного творения. Ни с одним из персонажей моих романов я не отождествлял себя настолько сильно, как с Берией: с его безжалостной беспринципностью, сочетающейся с приземленной похотью; с презрением к окружающим и даже к партии, которой он служил и которая часто служила лишь ему; с целенаправленным стремлением к власти и удовольствию. В конце концов, перечитав написанное, я решил, что Берии эти «дневники» не были бы неприятны: они бы потешили его гордыню.

Вместе с тем, как только я показывал Борису одну из своих последних эротических сцен, он преображался. На смену строгому учителю являлся некто почти по-женски пассивный и заставлял меня зачитывать мой эпизод вслух, сидя, широко расставив бедра в полосатых бермудах и открыв рот, едва не пуская слюни при каждом слове.

Лишь изредка он пытался взять на себя доминирующую «мужскую» роль в том, что мы стали называть «сценами разврата», но и то лишь затем, чтобы что-то предложить.

– Пусть Берия соблазнит толстую цыганскую актрису из московского театра «Ромэн», – сказал он однажды утром за кофе. – Он проник в театр инкогнито, потому что это заведение было довольно авангардное и стало впадать в немилость еще до указов Жданова. Затем посылает одного из своих парней из НКВД забрать ее и трахает в своем кабинете на Лубянке. Сделай ее большой и сочной! – добавил Борис. – Бедра и ягодицы у нее как атласные подушки! И возможно, она обильно надушена дешевым парфюмом из магазина «Мосторг». Закончив с ней, он бросает ее одежду в подсобку и велит ей одеваться и убираться прочь. А если она скажет кому хоть слово, он прикажет посадить всю ее семью.

Иногда мы были на таком подъеме, что продолжали работу даже во время еды, поглощаемой в ералаше из листков бумаги и вина, газировки и кофе, стопок справочников и тарелок с яичницей-болтуньей – планируя, жуя, записывая. Готовые страницы нередко оказывались настолько заляпанными, что вечером приходилось их перепечатывать.

Время от времени Борис переставал отбивать оглушительную дробь на старой пишущей машинке Каменева и принимался размашистыми русскими буквами вносить карандашные правки, растекавшиеся на бумаге от пота, постоянно капавшего на страницы с носа и подбородка. Выправив примерно с десяток таких страниц, он поднимал руку, чтобы я остановился, начинал зачитывать и сразу переводить. Читал он почти без остановок, с сосредоточенностью, одновременно увлекающей и озадачивающей: его мысли неслись по пересекающимся линиям, словно экспресс, соединяющий сеть точек. Часто казалось, что он разговаривает сам с собой, то переходя на возбужденный русский полушепот, то по несколько раз, словно какую-то монотонную церковную панихиду, повторяя одно и то же имя, дату или событие из кажущегося нескончаемым хитросплетения заговоров и контзаговоров, арестов, обвинений, убийств и казней. И самой сложной частью моей работы оказалась необходимость каждую неясную мне деталь обговаривать, поскольку оригинальные заметки Бориса были на русском, а после продолжительного обеда с обилием граппы утром и вина в обед речь Бориса, хотя и оставалась членораздельной, была не всегда четкой.

После обеда мы устраивали двухчасовую сиесту, хотя слишком много черного кофе по утрам обычно не давало мне уснуть, и я проводил это время, работая с «банком данных» Бориса. Во всех этих массивных томах меня поразила одна общая черта: практически полное отсутствие подробной информации о Берии. Даже в самых авторитетных работах современных историков того периода в именных указателях упоминалось о нем не более нескольких десятков раз, и все эти упоминания были поверхностными, почти случайными. В течение пятнадцати лет террора и заговоров, которые Берия лично инициировал и курировал с 1938 по 1953 год, он, с точки зрения летописца, оставался загадкой. Даже его фотография сохранилась всего одна: лысеющий мужчина в пенсне, лицо могло бы принадлежать международному банкиру или управляющему отелем – деловитое, бесстрастное.