Дневник Берии

Записки Мэллори

Аэропорт Жилло под Сен-Дени, столицей Реюньона, был очень современным, очень французским: сотрудники отряда полиции специального назначения в темно-синей форме и элегантных белых портупеях были темнокожими креолами; а тот, кто ставил штампы в наши паспорта, говорил по-французски без акцента. Красивая рыжеволосая француженка обменяла мне двести долларов на франки Французского африканского сообщества, а другая девушка в туристическом бюро – на этот раз блондинка и еще красивее – оформила нам аренду кабриолета «симка» и дала пачку брошюр и карту острова. На карте было видно, что остров имеет форму яйца с узкой береговой линией. Внутренняя часть острова, даже если судить по цветным контурам, казалась странной и угрожающей: за грядой вулканических гор, возвышавшихся на побережье, виднелись три темных круга. Девушка объяснила, что это огромные доисторические кратеры, каждый из которых назывался «цирком», а самый высокий из них достигал почти трех тысяч метров. Внутри этих кратеров, прижавшись к лавовым стенам, располагались маленькие городки и деревни, и некоторые из них были великолепны, а самым живописным, как она нам рассказала, был Силао, расположенный на высоте более двух тысяч метров, откуда в ясный день можно увидеть весь остров.

Затем она показала нам в правом нижнем углу карты желтое пространство с чем-то похожим на красный глаз в центре. Это был действующий вулкан острова, окруженный лавовой пустыней. «Это потрясающее зрелище», – сказала она, одарив нас ослепительной улыбкой.

Я хотел спросить ее о бывших тюремщиках с острова Дьявола, но увидел, что Татана начинает хмуриться от нетерпения, поэтому вместо этого поинтересовался отелями. Девушка порекомендовала отель «Бугенвиль» в центре города, а затем повела к машине. По пути я остановился купить свежий номер «Фигаро», доставленный парижским рейсом, а также последний номер «Тайм», где увидел, что «Дневник Берии» снова возглавил список бестселлеров.

«Симка» стояла снаружи уже с опущенной крышей. Девушка проверила одометр и пожелала нам счастливого отдыха, одарила нас еще одной ослепительной улыбкой, на которую я ответил.

Татана лишь кивнула и забралась в машину.

– Ты флиртовал с той девушкой, – сказала она, когда я обернулся уже за воротами аэропорта.

Я усмехнулся, пытаясь скрыть удовлетворение: мысль о том, что Татана может ревновать, особенно при таких ничтожных основаниях, еще месяц назад казалась невозможной.

– Это она со мной флиртовала, – поддразнил я ее. – Думаю, я был очень сдержан.

– Особенно позволяя ей продолжать рассказывать нам об острове. Она не гид.

– Было очень интересно слушать рассказы об острове, в особенности если учесть, что мы собираемся остаться здесь надолго.

– У нас будет предостаточно времени, чтобы самим во всем разобраться, – сухо заметила Татана, затем взяла газету и принялась ее демонстративно читать, несмотря на ветер из-за опущенной крыши.

Мы ехали по широкой прибрежной дороге, с одной стороны – океан, с другой – плантации сахарного тростника, скопления вилл за ухоженными садами, замелькали трущобы: грязь, голые дети, истрепанные коммунистические плакаты; креолы-регулировщики с белыми жезлами, снова креолы, пьющие аперитив под яркими навесами кафе, аккуратный белый центр города с пальмами вдоль берега и бьющими на площадях фонтанами. Если не считать черных пляжей и черных лиц, это напомнило мне один из менее избалованных вниманием богатых туристов городков на Ривьере.

Я уже собирался остановиться и спросить, где находится площадь Бугенвиль, когда Татана что-то пронзительно вскрикнула по-русски, а затем простонала:

– О боже! Боже мой!

Она наклонилась вперед, так сильно сжимая «Фигаро», что чуть не порвала газету в клочья.

Я резко остановился и был вынужден вырвать газету из ее сжатых пальцев, а она принялась истерически рыдать.

Я сразу же увидел эту заметку в колонке экстренных новостей: «Человек падает с самолета».

«Возле Габбендорфа, к юго-востоку от Вены, близ австрийско-венгерской границы, обнаружено тело мужчины. Предполагается, что он упал с частного самолета. Личность установлена: это Борис Дробнов, гражданин СССР, проживавший в Мюнхене. Полиция намерена допросить доктора Феликса Радина, австрийца, владельца самолета „Пайпер Чероки“, вчера в 16:20 вылетевшего из аэропорта Лиона».

Я прочитал это дважды, а потом мне пришлось опустить голову между колен, чтобы сдержать тошноту. Татана все еще плакала и стонала, закрыв лицо руками, слезы просачивались сквозь пальцы и текли по рукам. В тот момент я был слишком ошеломлен, чтобы говорить. Единственное, у меня промелькнула мысль: они каким-то образом его поймали, и, чтобы не вернуться живым, он предпочел покончить с собой. Наверняка он покончил с собой. Были и другие, более аккуратные способы избавиться от человека, чем выбросить его из частного самолета, даже не забрав у него документы. Бедный Борис! Бедный проклятый Борис! И я с горечью вспомнил, как пытался его предупреждать – вразумлять, умолять, даже угрожать, и все, что я получил в ответ, – это удар по голове кувшином с полевыми ромашками. Я подумал об огромном теле Бориса, лежащем изувеченным где-то у минных полей и противотанковых заграждений железного занавеса.

Татана все еще плакала, когда я снова завел машину и медленно поехал по центру города, сделав несколько неверных поворотов, прежде чем нашел отель. Я остановился в кафе по соседству и купил ей большой бокал бренди.

– Он ничего не почувствовал, – сказал я, держа ее за руку. – Он потерял сознание еще до того, как упал на землю.

– Ублюдки, – пробормотала Татана, – грязные, злобные, гребаные ублюдки!

И она залпом выпила бренди. Облака спустились с гор и закрыли солнце, но было по-прежнему очень жарко, и у меня на лице и руках выступили бисеринки пота. Я оставил на столе немного денег и отвел ее в отель. Здесь не было шансов избежать регистрации. Деловитая француженка за стойкой потребовала наши паспорта и сказала, что заполнит наши fiches. Затем она вызвала носильщика-француза, проводившего нас в двухместный номер, чистый и функциональный, с сухим прохладным кондиционированным воздухом.

Я принял душ, а Татана плюхнулась на кровать, все еще всхлипывая.

– Я не могу в это поверить, – повторяла она. – Борис… мертв… не может быть! Он казался таким… таким несокрушимым.