Страница 140 из 175
В итоге мы остались с Африкой. Или, вернее, с белой Африкой. Татана была за, потому что хотела увидеть дикую природу. Что касается Южной Африки, я подозревал, что правительство США, несмотря на все свои благочестивые заявления против апартеида, втайне относилось к белой республике с уважением, подобающим одному из краеугольных камней западной экономики, и опять же, вездесущее ЦРУ будет обладать большим влиянием, когда дело дойдет до выдачи нежелательных иностранцев.
Более многообещающей страной казалась Родезия. Я вспомнил недавний случай с английским бизнесменом, который получил двадцатилетний условный срок и был депортирован за работу на ЦРУ, а родезийская служба безопасности, безусловно, могла бы составить конкуренцию КГБ. С другой стороны, я представил себе жуткие коктейльные вечеринки, где мужчины в клубных пиджаках с эмблемами обсуждали крикет и регби, а женщины болтали о своей утренней партии в бридж. Самая мрачная сельская глушь, подумал я, с едой, ничем не отличающейся от английского пансиона, чего снова оказалось достаточно, чтобы Борис наложил вето на Родезию.
И тут на меня снизошло вдохновение. Я думал о Мадагаскаре, достаточно малоизвестном и диком, но с наследием французской цивилизации, когда мои мысли переместились дальше на восток, через Индийский океан, на маленький остров Реюньон – технически все еще часть французской территории, но часть, где французы, которым не рады в метрополии, могут жить в относительном мире, не беспокоясь о чрезмерном внимании Дворца правосудия. Говорили, что там нашли убежище несколько ведущих боевиков ОАС из Алжира, а также ряд бывших тюремщиков с острова Дьявола, которые живут в страхе, как мне однажды сказали, что однажды какой-нибудь бывший заключенный высадится там, чтобы совершить долгожданную месть.
Нам остров давал несколько важных преимуществ. Французская секретная служба, или Управление стратегической разведки и контрразведки, как известно, не сотрудничала без прямой для себя выгоды с иностранными коллегами, прежде всего американцами. В то же время Управление стратегической разведки и контрразведки, несомненно, могло противостоять КГБ. Остров был достаточно отдаленным – я подозревал, что большинство людей за пределами Франции о нем даже не слышали, – а также достаточно цивилизованным: любимая Борисом французская кухня и французская денежная система. Кроме того, он находился в нескольких часах полета от Южной Африки и Родезии, а также имел прямое воздушное сообщение с Парижем. Так в итоге мы решили отправиться на Реюньон.
На следующий день после того как Мэллори и Татана уехали, Борис Дробнов решил побаловать себя гастрономическим приключением – явно последним на обозримое, хотя на данном этапе он и не мог точно сказать, сколь продолжительное будущее.
Было только одно место, соответствовавшее его требовательному вкусу: «Пирамида» во Вьене, к югу от Лиона – три звезды гида «Мишлен» и лучшая еда в мире, по утверждению Бориса. Тем утром ему разрешили забрать свой паспорт из южноафриканского консульства, где ему сказали, что они все еще ждут из Претории подтверждения визы, но, как только оно придет, позвонят в отель. Французская и швейцарская визы Бориса давали ему право на несколько поездок в течение трех месяцев. Столик он заказал накануне вечером, а утром сел на поезд до Лиона, а затем на такси до Вьена.
Ресторан располагался в тупике, недалеко от Роны, и на черной табличке над его дверью незаметными золотыми буквами было написано: «Chez Point Traiteur». Борис прошел под ними со смиренным волнением пианиста, готовящегося дать свой первый клавирабенд. Свой обед он уже отрепетировал, выучил наизусть и на своем отвратительном, режущем ухо французском продиктовал официанту: полбутылки «Тэтэнже» урожая 1943 года, затем «Шато Грийе» 1955-го, фаршированная форель в портвейне, бресская пулярка в свином мочевом пузыре, клубника с киршем, и в завершение всего – разнообразные пирожные. Ел он медленно, с удовольствием, смакуя каждый кусочек. Ближе к концу трапезы заговорил с сидевшим за два столика от него американцем, который тоже ел в одиночестве. Сытый и довольный, Борис пригласил его выпить коньяку. Звали американца Гэвин Каски, оказалось, что он писатель, только что закончил роман и отмечал это событие.
«Обычно я не ем в таком стиле, – сказал он, смеясь, – но это особый случай!», и Борис царственно заказал выпивки на двоих. Но он был осторожен, стараясь не слишком распространяться о себе, предоставляя американцу говорить самому, что Каски с энтузиазмом и сделал, принявшись рассказывать о своем романе – своеобразном автобиографическом потоке сознания, начиная с раннего детства в Бруклине, потом школа и университет и заканчивая разворачивающимися во Вьетнаме инвективами в свободном стихе. Борис слушал с удовольствием и спокойно, время от времени прерывая разговор отрыжкой.
По традиции ресторана для облегчения пищеварения клиентов им по запросу предоставляют шезлонг в регулярном саду и бесплатный ликер на выбор. Было уже за четыре часа дня, когда Борис и Каски, по предложению американца, воспользовались этой дополнительной роскошью. Они лежали в тени деревьев, держа в руках круглые, как баллоны, бокалы изысканного шампанского, и Каски монотонным голосом рассуждал о самости импульсивного насилия, а Борис начал засыпать. Каски подождал, пока тот уснет окончательно, затем встал и помахал кому-то через перила. В садовую калитку вошел коренастый мужчина. Борис лежал без пиджака, в рубашке с короткими рукавами. Мужчина достал из кармана шприц для подкожных инъекций и ловко воткнул иглу в предплечье Бориса.
Он проснулся от внезапной мышечной боли, широко раскрыл глаза при виде незнакомца и уже готов был закричать, когда его охватило эйфорическое головокружение, бокал выпал из его пальцев на траву, и через три секунды он снова впал в забытье.
Каски оплатил счета обоих, объяснив, что его друг немного перебрал, и вместе с коренастым мужчиной они вынесли Бориса к машине, припаркованной в тупике у реки.
Через двадцать минут они были в небольшом аэропорту под Лионом. Местные чиновники знали этого коренастого парня как австрийского врача и владельца самолета «Пайпер Чероки», прилетевшего из Вены всего двумя часами ранее; он уже объяснил, что прибыл забрать друга, у которого случился сердечный приступ. Он собирался доставить его прямо в Женеву, где у того был свой кардиолог.