Дневник Берии

Теперь они отбросили обычные формальности, и единственный присутствовавший там сотрудник отряда полиции специального назначения помог поднять на борт Бориса, который тяжело дышал и был бледен. Изящный двухвинтовой самолет подрулил к концу взлетно-посадочной полосы, развернулся и внезапно резко увеличил обороты двигателей, чей рев совпал с визгом шин перед небольшим зданием аэровокзала, и из огромной американской машины выпрыгнули и вбежали в терминал двое мужчин, размахивая бумажниками с карточками перед маленькими пластиковыми окошками, за которыми сидели озадаченные чиновники. Вернулся сотрудник отряда полиции специального назначения, и двое новоприбывших принялись что-то быстро говорить им по-французски, указывая на взлетно-посадочную полосу, где шум двигателей «Пайпера» выровнялся и самолет начал движение вперед. Мгновение спустя он резко взмыл в крутом вираже и направился на восток, в чистое вечернее небо.

Борис открыл глаза и ощутил дрожь по всему телу. Он был пристегнут ремнем к сиденью у маленького окошка, за которым виднелись заснеженные горные вершины. Рядом с ним, в узком вибрирующем фюзеляже восьмиместного самолета, сидел американский писатель Каски, а впереди торчала квадратная спина мужчины с копной волос и наушниками на голове.

Борис моргнул и попытался сосредоточиться. На снегу за окном лежали глубокие тени, которые очень быстро проносились мимо, и по их направлению он понял, что солнце у них за спиной и они летят прямо на восток.

Он посмотрел на часы, и его пробил пот. Было почти семь вечера. Сколько они уже летели? Час? Два? Он пытался вспомнить последние мгновения – деревья, послеполуденное солнце. Во рту стоял горький привкус желчи, живот раздулся и сведен спазмом. Прямо на восток от Франции, Швейцарии, затем Австрии. Если это была Австрия, то времени у него оставалось не так уж много.

Они летели низко, опасно низко, а это могло означать только одно: они уклонялись от радаров. Впереди, перед мужчиной в наушниках, виднелась пластиковая чаша темно-синего цвета. Горы начали расступаться. У него похолодело во всем теле. Он изо всех сил пытался вырваться из-под ремня безопасности, и Каски сказал:

– Расслабься, и тебе не будет больно.

Борису потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что мужчина говорил по-русски. Отреагировал он панически, отведя руку и целясь ребром ладони в сонную артерию мужчины, вместо этого он попал по кости, в то время как его левая рука пыталась освободиться от ремня безопасности. Но что-то было не так: у ремня был специальный фиксатор, и он не расстегивался. Каски ударил его дважды. Голова Бориса отклонилась назад, стукнувшись о кресло, и он почувствовал, как подбородку потекли кровь и сопли.

– Я хочу в туалет, – пробормотал он, на этот раз тоже по-русски, и мужчина ответил:

– Сиди, где сидишь.

– Я обосру твой самолет! – сказал Борис, а затем крикнул пилоту по-русски: – Я обосру все сиденья вашего прекрасного самолета!

Но тот, похоже, не услышал.

Русский, назвавшийся Гэвином Каски, подошел к пилоту, тот на мгновение снял наушники, оглянулся на Бориса, кивнул и, наклонившись к своему креслу, протянул русскому короткоствольный автоматический пистолет.

– Будешь плохо себя вести, – сказал Каски, поворачиваясь к Борису, – прострелю тебе коленные чашечки, чтобы ты больше не мог ходить.

– Ты ублюдок.

– Знаю. А еще я дилетант, как и ты, Дробнов. Так что давай постараемся относиться друг к другу с уважением.

На мгновение в его голосе прозвучала искренняя обида, хотя тупой ствол автоматического пистолета был по-прежнему угрожающе нацелен на левое колено Бориса.

– Ты правда хочешь в туалет? – добавил он.

Борис сглотнул и кивнул. Ему стало плохо, и притворяться, что у него расстройство желудка, больше не требовалось. Каски наклонился и, держась на дистанции и почти не шевеля маленьким пистолетом, проделав свободной рукой какие-то манипуляции с пряжкой ремня Бориса, расстегнул ее, а пока Борис вставал на ноги, отступил назад.

– И держи дверь приоткрытой! – крикнул русский, но тут пол накренился, и Борис упал вперед, схватившись за спинку одного из задних откидных сидений.

Звук двигателей изменился, и тяжелое тело Бориса качнулось вбок, прижавшись к тонкой стенке фюзеляжа.

В тот же момент он услышал, как пилот крикнул:

– Осталось четыре минуты, и мы перелетим!

Пол наклонился еще сильнее, и Бориса вырвало. Вся его нервная система восстала против того единственного ужасающего страха, преследовавшего его последние одиннадцать лет, как навязчивый ночной кошмар: возвращение в руки коммунистов. И вот это произошло – или произойдет через четыре минуты.

Он смутно осознавал, что его кишечник опорожнился. Он чувствовал себя истощенным и больным, ему хотелось потерять сознание, умереть, даже рискнуть получить пулю в коленную чашечку. Что угодно, только не это. Русский с пистолетом не шевелился. Борис обернулся и обнаружил, что стоит, прислонившись к входной двери. На ней была надпись: «Gardez ta Poignée Toujours à DROITE. Pour Ouvrir Tournez à GOCHE»

[52]

[«Всегда держите ручку повернутой ВПРАВО. Для открывания поверните ВЛЕВО» (фр.).]

. Смысл этих слов уловила лишь часть его сознания, но именно она контролировала ситуацию. Он решительно взялся за ручку и изо всех оставшихся сил дернул ее влево. Секунду спустя вогнутый щит под его весом вывернулся наружу, и под рев воздуха его тело исчезло в ледяном потоке.

Его останки нашли на склоне холма к северу от Гаттендорфа, в четырех километрах от австрийско-венгерской границы. При себе у него был западногерманский паспорт иностранца, двести восемьдесят новых французских франков и почти пять тысяч швейцарских франков.

В ходе последующих полицейских расследований не удалось установить ближайших родственников.

Записки Мэллори