Дневник Берии

Часы тянулись очень медленно. И я заметил, что цвет лица Старика становился все хуже; его глаза потускнели, а речь начала терять обычную живость. Только в третьем часу ночи мне представился шанс, когда он вышел с несколькими другими в туалет, оставив свой практически полный бокал. Я вскрыл капсулы Лукомского, как он и велел, все четыре, и обнаружил, что содержимое легко растворяется.

У меня случился неприятный момент, когда он вернулся и взял не тот бокал, на что я со смехом сказал, что это бокал Ворошилова и в него легко могли подсыпать яд. Он воспринял это спокойно, зато маршал стал цвета туалетной бумаги.

Вечер закончился примерно через час, Хозяин сказал, что устал. Должен сказать, я никогда еще не был так рад видеть Надараю и его ребят, ожидавших в машинах на улице!

Москва, март 1953 года

Первым забеспокоился Георгий М. Было уже за полночь в воскресенье. Очевидно, они позволили ему проспать весь день – как обычно после одного из его ночных бдений, – но, когда к полуночи все еще не было слышно никакого движения, Хрусталев

[48]

[Хрусталев – начальник личной охраны Сталина.]

поднял тревогу. Сталина нашли спящим на полу в его кабинете. Его не стали будить, уложив на диван, который он использовал как кровать, но позже они забеспокоились, и Георгий М. позвонил Хрущеву.

В тот момент я все еще ничего не знал. Затем, после обеда, позвонил Георгий и сказал, что Хозяин определенно очень болен, и вызвали Лукомского. (Ранее я уже настаивал на том, что Л. – единственный оставшийся на свободе врач, способный сладить с болезнями Хозяина.)

Когда я добрался до дачи, он все еще был в коме. Там был профессор Лукомский, выглядевший безупречно в своем черном костюме и с черной сумкой. Остальные тоже уже приехали – включая Светлану, его дочь, которая казалась очень сдержанной, в ней чувствовалась какая-то поэтическая грусть, хотя оснований любить и уважать отца у нее было меньше, чем у большинства из нас.

В 7 часов утра Лукомский сказал нам, что наше пребывание здесь не имеет смысла. Незадолго до отъезда у меня была возможность с ним поговорить, и он сказал, что кома может продлиться два или три дня, на что я ответил, что если он передумает и не будет молчать, то моему слову всегда поверят больше, чем его. Я видел, что он воспринял мои слова всерьез.

Две ночи спустя состояние Хозяина резко ухудшилось. Нас всех вызвали во внутренний кабинет Кремля, где Поскребышев сказал нам, что, по его мнению, Старик умирает. (Это был единственный раз, когда я заметил в нем малейшее проявление человечности, не считая того случая, когда он расплакался из-за дела с женой.) Должен сказать, я тоже испытал странное чувство, услышав эту новость; это было почти как узнать о приближающейся смерти сурового и страшного отца – чувство, которое, несомненно, разделяло и большинство простых людей.

На следующий день Сталин пришел в себя, и на мгновение мне показалось, что либо Лукомский меня подвел, либо грузинский организм Старика оказался слишком крепким даже для нового американского препарата.

Он все еще лежал на диване в маленькой комнате на первом этаже, служившей ему кабинетом. Несколько раз он приоткрывал глаза и пытался заговорить, но слов было не разобрать, а дыхание было прерывистым и неглубоким, как у астматика. Он выглядел очень маленьким и исхудавшим, его рябая кожа напоминала ломоть черствого хлеба, и, глядя на него сверху вниз, такого больного и беспомощного, трудно было поверить, что этот человек тридцать один год железной рукой правил Советским Союзом, заставил плясать под свою дудку Рузвельта и даже обманул хитроумного Черчилля.

Мы по очереди присматривали за ним, пока медсестра поила его чаем, который он с трудом мог проглотить. Светлана тоже была рядом, держа его за руку, когда он не был в коме. Где-то после обеда Лукомский, бледный и потный, сам выглядел так, будто близок к смерти, заявил, что больше ничего сделать не может. Поскребышев, не покидавший комнаты, позвал знахаря, чтобы тот приложил пиявок к затылку Сталина, утверждая, что это освященный веками ритуал русских крестьян, который убедит их, что для спасения жизни Хозяина сделали все возможное.

В это же время появился сын Сталина Василий, в стельку пьяный, кричал, стонал и изображал из себя пьяного Гамлета, пока мы его не выгнали. Затем он принялся оскорблять прислугу на кухне, пока люди Надараи не отвезли его домой. У некоторых людей нет никакого уважения!

Там уже были другие врачи и медсестры, а Хозяин, к счастью, снова впал в кому, когда ставили пиявки; мне пришлось выйти и взять себе чего-нибудь выпить. Конец не заставил себя ждать. В 9:30 вечера он начал издавать ужасные квакающие звуки. Его лицо стало лиловым, почти черным, а изо рта потекла слюна. Это продолжалось двадцать минут, как будто его душили.

В 9:50 была констатирована смерть. Поскребышев уже передал на Московское радио последний выпуск новостей, который мы подготовили ранее в тот же день, а также дал указание радиостанции поставить Шестую симфонию Чайковского. Остальные, включая врачей и медсестер, собрались вокруг дивана, многие из них плакали. Я не видел смысла ждать и поехал обратно в город.

Я немедленно позвонил Рафику и велел ему подготовить силы специального назначения и подразделение по подавлению беспорядков, а также танки и огнеметы – как на случай паники, так и на случай, если кто-то из остальных попытается провернуть аферу.

Московское радио, по нашему указанию, сообщило новость только в 8 часов. Почти сразу же большие толпы начали собираться на Арбате и вдоль реки, стекаясь на Красную площадь. Хрущев взял на себя организацию похорон, а вскрытие, к моему облегчению, должен был провести Лукомский. В 4 часа дня он объявил, что Хозяин умер от кровоизлияния в центральную и левую части мозга. Затем тело было доставлено в Кремлевский морг для бальзамирования.

К вечеру улицы и площади были заполнены толпами людей, большинство истерически плакали. К 9 часам вечера я заметил, что ситуация выходит из-под контроля. Я позвонил Рафику и попросил его перекрыть все улицы, ведущие к Красной площади. К сожалению, это привело к панике, поскольку часть толпы оттеснили вперед, а остальные не могли выбраться, и сообщалось о многочисленных жертвах

[49]

[По свидетельствам очевидцев, в том числе и поэта Евгения Евтушенко, в Москве более 500 человек было раздавлено насмерть грузовиками спецназа Берии, а многие тысячи получили ранения, когда потрясенные толпы пытались пробиться в Колонный зал, где тело Сталина выставили для прощания.]

.