Дневник Берии

Шофер, не выключавший двигатель, сердито посмотрев на Димитрова в зеркало заднего вида, резко рванул с места. Саша опоздал на встречу на площади Дзержинского почти на двадцать минут, но не волновался. Он производил впечатление человека, которого мало что волновало. Его положение в советской иерархии было одновременно уникальным и парадоксальным. Помимо работы в журнале, он был официальным советником Министерства культуры и неофициальным советником КГБ. В период наступившей после 1956 года «оттепели» он приобрел репутацию одной из самых ярких молодых «либеральных» звезд в начале правления Хрущева, когда он отвечал за появление в России многих противоречивых западных книг и фильмов. Он также много путешествовал по Западу; свободно говорил по-французски, по-немецки, по-итальянски и по-английски с трансатлантическим акцентом и поддерживал тесные связи с ведущими представителями интеллигенции этих стран. Также он хорошо знал не только западную культуру, но и работу, и психологию различных западных средств массовой информации. Именно поэтому Комитет государственной безопасности обратился к нему в связи с этим угрожающим кризисом, связанным с предполагаемыми «дневниками Берии».

Саше было чуть за сорок, хотя выглядел он моложе, был высок и привлекателен: очень смуглый для русского, с низкими бровями, черными и блестящими, как конский волос. В Париже его окрестили «ковбоем» – образ, который он с удовольствием культивировал. Сегодня на нем был серовато-коричневый пиджак и расстегнутая у горла рубашка в цветочек, узел галстука свободно сдвинут, а также ему не помешало бы побриться.

В Москве стояла сильная жара, шофер закрыл все окна и включил кондиционер. До Лубянки было пять минут езды, и через мгновение Саша взял с полки под задним окном электробритву на батарейках и принялся тереть ею свою смуглую челюсть.

Он знал, что его связь с Комитетом была зыбкой. Многие высокопоставленные чиновники и аппаратчики его ненавидели и не доверяли ему, но более проницательные партийные руководители понимали его ценность. Помимо своих специальных знаний и опыта, Саша был душой компании. Важные западные гости, подавленные мрачностью и жесткостью режима, находили в нем радость и ободрение; он подтверждал их самые радужные иллюзии относительно русских: он пил, распутничал и отпускал непочтительные шутки в адрес властей. Но прежде всего он был верным членом партии. Закоснелая бюрократия системы, полицейский произвол, цензура, репрессии, подавление искусства – все это он считал преходящим. Саша Димитров был амбициозным романтиком, а также бессовестным бонвиваном, жившим на баснословную зарплату в четырехкомнатной квартире с видом на Москву-реку и даче на берегу Черного моря. Хозяева оценивали его правильно: опасность того, что он сбежит, была невелика; ему было что терять.

«Мерседес» подъехал к шестиэтажному зданию на площади Дзержинского. У дверей Саша показал свой пропуск, поправил галстук, однако верхнюю пуговицу так и не застегнул и поднялся на лифте на четвертый этаж.

Записки Мэллори

Через пять дней после пресс-конференции Мискина мы с Татаной обедали с Фрэнком Смоллеттом в «Виг энд пен-клуб» в верхней части Флит-стрит.

Мы прилетели из Парижа накануне и остановились в отеле в Южном Кенсингтоне, где зарегистрировались как мистер и миссис Ферстер. Борис задержался в Париже ради un séjour gastronomique

[43]

[Гастрономический отдых (фр.).]

, как он выразился, переведя со своего номерного швейцарского счета на имя Дж. Грегори на мой лондонский банковский счет достаточно денег для погашения моего давнего долга, и в моем распоряжении осталось еще несколько сотен фунтов. (Я надеялся, что более справедливо нашими финансами он распорядится, когда в день публикации будет произведена полная оплата.)

За два дня до этого я позвонил из Парижа Фрэнку Смоллетту и сказал, что у меня есть важная персона, с которой я хотел бы его познакомить, но подчеркнул, что встреча будет деликатная, и попросил его не напиваться.

Татана сыграла свою роль безупречно. Оделась в скромное черное платье и не накрасилась, держалась отстраненно и нервно. В баре заказала херес, а Смоллетт – большой виски.

– Воды? – спросил бармен.

– Воды? Воду я пить не буду! – воскликнул Смоллетт. – В ней трахались рыбы.

Бармен, явно уже слышавший эту шутку, даже не улыбнулся, зато Татана в этот момент, как мне показалось, вот-вот лишится всей своей напускной серьезности и лопнет от смеха. Она сдержалась и даже изобразила легкое смущение, пока я робко представил ее Смоллетту как подругу, с которой познакомился на встрече выпускников в Королевском колледже, постепенно, как бы невзначай, вводя в курс дела, стараясь не дать Смоллетту понять, что его подводят к определенной истории. Я просто оказывал услугу старому коллеге, как и обещал ему в Будапеште.

Татана говорила очень мало и почти не прикасалась к еде. На вопросы Смоллетта отвечала уклончиво, часто односложно, и я начал опасаться, что Смоллетт может даже потерять интерес. Я доел свой пирог со стейком и почками, а Смоллетт уже выпил бутылку лучшего бургундского, когда я сказал:

– Фрэнк, дело в этих дневниках Берии, которые, как заявляют американцы, у них есть.

– Да?

– Татана знала Берию. По крайней мере, у нее была одна встреча с ним. Самая неприятная.

Я повернулся к ней, и она опустила глаза.

– Пожалуйста! Это было ужасно. Ужасно.

На мгновение мы оба замолчали.

– Ты бы предпочла не говорить об этом? – наконец спросил я, накрыв ее руку ладонью.

Она сделала глоток вина и сказала:

– Думаю, если это очень важно… – Татана бросила на Смоллетта быстрый, почти испепеляющий взгляд. – Том, расскажи ему ты. Я даже думать об этом не могу, даже спустя столько времени.

Я глубоко вздохнул и кивнул.

– Я расскажу тебе, Фрэнк, потому что, честно говоря, думаю, это в интересах истории. Но при одном условии. Я не хочу, чтобы Татану преследовали твои люди. Завтра она уезжает за границу, и это будет единственный шанс с ней поговорить.

Затем я рассказал ему всю историю: как в 1952 году, когда ей было двенадцать лет, она была ученицей балетного училища Большого театра, как машина Берии остановилась на светофоре в Москве и его адъютант вышел и попросил ее прийти вечером в дом на Малой Никитской… Тут Смоллетт достал свой блокнот и спросил меня, как пишется это название. В то же время Татана извинилась и удалилась в дамскую комнату.