Дневник Берии

Я продолжил жестокий рассказ о ее последующем изнасиловании и о том, как на следующий день ее отца вызвали на Лубянку и он исчез. Когда я закончил, Смоллетт усмехнулся:

– Боже, тебе следовало бы вернуться в журналистику! Но как нам доказать, что все это правда?

– Ты же не думаешь, что такая девушка могла бы сочинить подобную историю?

Розовые глаза Смоллетта прищурились, глядя на меня через стол.

– Что она от этого получит, старина? Или ты, если на то пошло?

Я сделал паузу. Не было ничего плохого в том, что он подумал, будто мы заявились к нему из корыстных побуждений.

– Это решать тебе и твоему редактору, – наконец сказал я. – Я не так уж сильно волнуюсь, но она совсем без денег, бедная девушка. Несколько сотен фунтов ей будут очень кстати.

Смоллетт нахмурился, глядя в свой бокал.

– Сначала мне нужно поговорить со своим редактором. И наверное, он тоже захочет с ней увидеться. Дело не столько в деньгах, сколько в том, чтобы доказать эту чертову штуку. И как ты говоришь, из этого может выйти очень громкая история.

– Что ж, давай посмотрим на это с другой стороны, – сказал я. – По словам этого американского издателя, дневники Берии полны описаний его сексуальных приключений. И общеизвестно, что он питал влечение к очень юным девушкам. Вполне возможно, что он сам описал эту историю.

Смоллетт злорадно усмехнулся:

– Ты ведь, случайно, не читал эти дневники? В конце концов, ты же не только ради пьянки Фланагана был в Будапеште. И я не ошибусь, если предположу, что с этим венгерским поэтом ты встретился, чтобы забрать эти дневники и выставить их напоказ?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Без комментариев, Фрэнк.

Он усмехнулся:

– Если ты был курьером, то, должно быть, заработал целое состояние!

– Когда эти дневники появятся, поднимется жуткая шумиха. И причастным к этому людям придется быть чертовски осторожными.

В этот момент вернулась Татана. Не могу сказать, нанесла она немного макияжа или нет, но выглядела бледнее, чем когда уходила от нас. Она села, не сказав ни слова.

Смоллетт посмотрел на нее и сказал:

– Татана, не могли бы вы прийти сегодня днем и встретиться с моим редактором? Он очень понимающий человек. Просто такая история… – он неопределенно махнул рукой, – слишком масштабна, чтобы я мог принять решение сам. В особенности если вы завтра уезжаете за границу.

Затем последовало несколько минут ритуальных препирательств, во время которых я заказал ей большую порцию бренди, после чего она начала уступать и, наконец, согласилась поехать со Смоллеттом в его редакцию. Я оплатил счет и проводил их обоих в такси, но прямо перед тем, как оно отъехало, я сказал Смоллетту:

– Фрэнк, если ты втянешь ее или меня в дерьмо, я сдам тебя налоговой инспекции.

Он рассмеялся:

– С миллионом долларов в кармане, старина, ты можешь сменить имя, получить новый паспорт, новое гражданство и даже сделать себе небольшую пластическую операцию!

– Пока, и я буду внимательно читать твою колонку в течение следующих нескольких недель.

Я коротко улыбнулся Татане и смотрел, как такси проезжает мимо здания Королевского суда.

Редактор Смоллетта был человеком тихим, даже застенчивым, как рассказала мне позже в тот же вечер она. Он был очень сочувствующим, очень рассудительным и, несмотря на сдержанность, явно взволнованным. В конце концов Татана разрешила себя сфотографировать, и в итоге публикацию ее рассказа решили отложить до выхода книги о Берии; согласно последней информации, полученной редактором из Нью-Йорка, он должен был состояться через пару недель. С ней заключили контракт, по которому она обязалась ни с кем не обсуждать то, что ей пришлось пережить, потом ей выписали чек на пятьсот фунтов.

В тот вечер она была в отличном настроении и оплатила мне ужин в ресторане «Уилтон».

На следующее утро мы вылетели обратно в Париж.