Страница 4 из 21
И тут у подиума мелькнуло знакомое лицо, напомнив, что слишком спокойно этот вечер пройти не мог. Леопольд Клейн-младший, внук патриарха, стоял в окружении свиты из четырёх прилизанных юнцов и смотрел на меня через зал с нежностью кредитора, встретившего сбежавшего должника. Мы виделись один раз, у причала, где он требовал поклона, а я всё равно заплатил одну серебряную монету вместо четырёх. Судя по взгляду, он про меня не забыл…
— Клейны, — Селеста проследила мой взгляд и понизила голос. — Веди себя прилично, они сегодня главные покупатели.
— Насколько главные?
— Самая богатая семья города, Ив. Причалы, закладные на полгорода, доля в каждой второй лавке, свои люди в суде. А главное, треть рода носит пояса местных сект: кого с детства отдали, кто сам выслужился. Отец как-то посчитал ради интереса: по свободному золоту Клейны обходят любую из малых сект в одиночку.
— То есть это секта, только без гор и обетов.
— И с очень хорошей памятью на обиды, — Селеста улыбнулась залу и мне заодно. — Говорят, патриарх сегодня приехал лично. Ради закрытого лота.
Я скользнул взглядом по залу ещё раз, уже медленнее. Приезжих хватало, но каждый занимался понятным делом: посланцы сект держались своими группами, охрана следила за дверями, коллекционеры косились на распорядителей и пытались угадать закрытый лот. Ничего, что выбивалось бы из картины обычного аукциона.
Я взял с подноса бокал. Сегодня мне предстояло изображать скромного ресторатора, который пришёл потратить честно заработанное.
Гонг ударил мягко, по-домашнему, и звёзды в костях дракона над головами вспыхнули ярче. Служители распахнули двустворчатые двери в дальней стене фуршетного зала, и толпа потекла в соседний, торговый.
Этот зал был устроен амфитеатром: ряды столиков спускались к подиуму под белым шёлком. Свет здесь горел вполсилы, и разговоры сами собой смолкали до шёпота, пока гости делили места по рангу и старым счетам.
— Дамы и господа, — распорядитель торгов поднялся на подиум с молоточком из белой кости. — Прошу к местам. Мы начинаем.
Мы с Селестой заняли столик во втором ряду, и торги покатились.
Первые лоты подтвердили мою прикидку из кареты: самое любопытное на таких торгах прячется в мелочи перед главным лотом. Обрывок техники дыхания без первой трети ушёл за четыре тысячи кристаллов какому-то оптимисту. Сушёная лапа болотного фуронга, полог от комаров со стёртым от времени гербом, связка игл из кости глубинного ската, чей-то фамильный кубок. Я приценивался, слушал, кто и как поднимает таблички, и заодно составлял в голове карту чужих кошельков. Секты брали вяло, берегли порох, Клейны и вовсе молчали. Марло взял иглы ската и сиял, как мальчишка.
На двадцать первом лоте я забыл про карту кошельков.
— Маска Туманного Прилива! — распорядитель сдёрнул бархат с подушки. — Работа мастеров секты, чьё имя утрачено вместе с самой сектой. Стихия воды. Зафиксированное свойство: вуаль, что меняет черты лица и приглушает след ауры носителя. Свойства изучены частично, артефакт своенравен и признаёт владельца сам. Начальная цена восемь тысяч!
На подушке лежала маска из синеватых перламутровых пластин, подогнанных одна к другой, как чешуя на живой рыбе. Свет от драконьих костей стекал по ней и уходил внутрь без остатка.
Приглушает след ауры. Меняет черты.
Три недели я обшаривал лавки и трактаты в поисках хоть чего-то, способного прикрыть кровь. Торговцы разводили руками, а найденные трактаты вежливо советовали родиться в другой семье. И вот первая вещь за всё это время, которая хотя бы стоит рядом с задачей. Своенравная, недоизученная, водной стихии против моего огня. Плевать.
— Восемь тысяч, — я поднял табличку первым и тут же выругался про себя: слишком быстро.
— Девять, — прошелестел Марло через два столика.
— Десять.
— Двенадцать, — старик даже привстал, глаза его загорелись коллекционерским огнём.
Мы дошли до девятнадцати, прежде чем Марло обернулся и посмотрел на меня внимательно, уже без огня. Что он там разглядел, знает только его седая голова, но табличка легла на стол, а сам он отвесил мне короткий поклон.
— Уступаю, — сказал он одними губами. — С вас чай и история.
— Двадцать тысяч! — раздалось от подиума.
Леопольд Клейн-младший держал табличку, как дуэльный клинок, и улыбался мне через зал. Свита за его спиной захихикала в четыре глотки.
Понятно. Монета у причала всё-таки жгла карман.
— Двадцать одна, — сказал я.
— Двадцать пять!
— Двадцать шесть.
— Тридцать! — Леопольд повысил голос, чтобы слышали дальние ряды. — Хотя зачем повару маска? Рыбу пугать?
По залу прокатились смешки, жидкие, из вежливости. Я поднял табличку и подождал тишины.
— Тридцать одна тысяча. Рыбу пугать дешевле без маски. А эту возьму для светских приёмов: говорят, загадочность иногда принимают за достоинство.
Смешки стали гуще и потеряли вежливость. Леопольд пошёл пятнами и вскинул табличку:
— Тридцать пять!
— Тридцать шесть.
— Сорок!
Я следил краем глаза за дальним столом Клейнов. Там, среди тёмных сюртуков, сидел грузный старик с гербовым перстнем: два перекрещённых ключа на фоне горы. Значит, и правда их патриарх пожаловал лично. На сорока тысячах он повернул голову и посмотрел на внука долгим взглядом человека, который считает деньги даже во сне. Семья пришла за главным лотом, а щенок жёг кристаллы на побрякушку ради уязвлённой гордости.
— Сорок одна, — сказал я.
Леопольд вскинул было табличку, поймал взгляд деда и медленно опустил. Улыбку он удержал, но далась она ему дороже сорока тысяч.
— Сорок одна тысяча раз! — молоточек взлетел. — Сорок одна тысяча два! Продано господину за вторым столиком!
Селеста наклонилась к моему уху:
— Поздравляю. Ты только что купил вещь, о которой ничего толком неизвестно, и нажил врага, о котором известно всё.
— Люблю сбалансированные покупки.
Дальше торги шли мимо меня. Я смотрел на маску, которую унесли в кассу, и прикидывал, с какой стороны браться за её изучение. Очнулся, когда голос распорядителя сменил тембр с бодрого на торжественный, а прислуга потушила половину светильников.
— Закрытый лот, дамы и господа.