Страница 18 из 111
Подбегаю и замираю: Гриша лежит в траншее, его грудь и голова густо залиты свежей кровью.
— Я его стянул с бруствера, но было уже поздно, — поясняет матрос, правая рука которого перемотана бинтами и шиной закреплена к телу.
Подхожу, закрываю Композитору глаза. Нет в нём жизни. Хочется сесть, закрыть голову руками и выть от боли, но шепчу себе: — Потом, потом!
Поднимаюсь, бегу на левый фланг. Ходырев «свои» два танка подбил. Но и он погиб.
Снова шепчу, стиснув зубы: — Потом, потом! — Пробегаю по траншее и увидев матросов, ведущих бой, на бегу кричу: — Лейтенант Ходырев убит. Принимаю командование на себя. Продолжаем бой.
Заскакиваю в «штабной кубрик», смотрю на пульт, сверяюсь с магическими точками от наступающих: взрываю два оставшихся фугаса и три мины. Нам осталось продержаться не долго. Скоро начнёт темнеть, Ходырев говорил, что поляки бой прекратят…
… Уже по темноте нахожу Боцмана, несу нашу боевую собаку в кубрик, куда сложили всех погибших. Укладываю пса в ноги Композитору — любил Боцман подпевать Грише во время концертов. Сквозь порванную и заляпанную коричневыми пятнами высохшей крови Гришину тельняшку вижу цепочку на груди друга: да, надо снять, передать родным с личными вещами. Снимаю: на длинной серебряной цепочке серебряный же кулон — перекрещенные саксофон и скрипка. Ещё стягиваю тоненький шнурок с маленьким крестиком.
У меня текут слёзы, но я по-прежнему шепчу себе: — Потом, потом. Вначале надо взвод вывести.
Выставляю на входе в блиндаж две мины, растянув провод отхожу, нажимаю на кнопку, и они с громким хлопком взрываются, заваливая вход.
… просыпаюсь от грохота…
Тишина. Я в постели.
Шарю рукой, включаю светильник. Я дома. Лицо залито слезами… А говорят, что морпехи не плачут… Во сне — запросто!
Встаю; попив воды, открываю штору: со второго этажа моего дома открывается красивый вид на мост через ручей, изогнувшийся яркой дугой фонариков; на противоположном берегу — приют; окна во дворце потушены, только вход освещён яркими огнями, да ажурные светильники по аллее вокруг него вытянулись цепочкой перемигивающихся светлячков.
Не знаю, что навеяло этот сон. Может быть, спало напряжение, в котором я находился в течение года службы, особенно после того, как взвод понёс тяжёлые потери, обороняя опорный пункт и мозги, ранее сосредоточенные на том, как обеспечить победу и сохранение жизней матросов, сейчас начинают заново анализировать прошедшие события. И выдают мне возможные «расклады». Всё ведь так и могло сложиться. И даже ещё хуже и никто бы из нас с опорного пункта не вышел. А может всё банальнее: каждый день после увольнения их армии я рассказываю о своей службе. И тем самым активирую зону мозга, где находятся воспоминания о недалёком прошлом. И то, что в моём изложении служба сводится к забавным ситуациям, мытью «палубы» в казарме, вкусной еде в столовой, ненапряжным тренировкам на полигонах и построениях для получения наград, ничего не меняет: в мозгу всё это упаковано в один архив и если я «беру» оттуда один «файл», то в любом случае, «вскрывается» всё хранилище. Проснувшись, я рассмотрел магическим зрением участок мозга, который «активничал» во время сна, и в принципе могу аккуратно его зачистить. И не будет у меня плохих снов, построенных на вариациях воспоминаний о службе. Но имею ли я право так вмешиваться в работу мозга? И что, если на этом участке и находится то, что называется совестью? И в кого я тогда превращусь?
Постояв с полчаса, возвращаюсь в постель: сегодня суббота, но дел и встреч всё равно полно…
Москва. Кремль.
Прилетевших с Дальнего Востока наследника престола и цесаревича встречали всей семьёй — включая Надежду и Артура, тоже примчавшихся в Кремль.
Лучшая половина Романовых сразу же потащила «путешественников» в столовую, «на салатики». Немного перекусив и выпив чая, император встал: — Дорогие дамы, Владимир и Саша будут в вашем распоряжении попозже. Мне нужно выслушать их отчёт. Артур, ты остаёшься и отдуваешься за сильную половину семьи: ешь всё, что дадут, не забывая похвалить, и по мере сил ухаживаешь за дамами, — Николай Петрович улыбается, давая понять, что шутит.
Довольно покивав повествованию сына и внука, а дела с корейцами и в самом деле складывались, как нельзя лучше, император приступил к своему рассказу: — Во-первых, в конце следующей недели военный совет; все участвуем. Будем уточнять планы, но каковы бы ни были обстоятельства, операцию проводить мы будем в любом случае; её можно только немного сдвинуть. И я пока больше склоняюсь к двум этапам, а не одному: слишком уж у нас армия настроена на лёгкую и быструю победу в первом этапе, что, скорее всего, и будет; а нам надо, чтобы и трудности возникли и их пришлось преодолевать; и это собьёт шапкозакидательство среди генералитета и настроит на серьёзную подготовку армии в последующие годы. Во-вторых, побывал у меня племянник Антон Михайлович Романов, сын моего дяди, Михаила Михайловича и официально подал запрос на создание собственного рода.
Видя удивлённые лица сына и внука, император улыбнулся: — О как! Я знал, что у них ещё в конце весны вызревал конфликт, и Антон тогда предварительную заявку в роду делал, чтобы долю свою высчитать. Переговоры они между собой вели, но результат вам понятен. Я предложил Антону Михайловичу несколько дворцов, он выбрал усадьбу Середниково, и я прирезал к ней большой участок леса. Сейчас там Антон порядок наводит и до морозов надеется заселиться. Антон, вообще, высказал мысль не быть ещё одной «боковой ветвью» Романовых, как дядья, а просился войти к нам в род младшей ветвью, но я сказал, что это не раньше, чем через два-три года. Да и обдумать надо этот вариант. Но пока в России будет три княжеских рода с одной и тоже же фамилией — «Романовы». За пару лет дядья остынут, привыкнут, что он сам по себе, тогда его и принять можно будет. А у нас он очень хорошо впишется — голова у Антона реально варит, да и дети у него толковые.