Хроники Менталиста 4

Глава 13 «Теплый прием»

Две недели в дороге научили меня одной простой истине: романтика путешествий — это ложь, которую придумали люди, никогда не пробиравшиеся пешком через линию фронта.

Мы шли по краю войны.

Не в самом её эпицентре, нет — туда нас никто бы и не пустил. Но достаточно близко, чтобы слышать далёкий грохот артиллерии, видеть дым над горизонтом, натыкаться на заброшенные деревни, где стены домов были изрешечены пулями, а на площадях ещё дымились остовы сожжённых автомобилей.

Нейтральная территория, как её называл Голышев. Земля между осколками Империи, которую никто толком не контролировал. Здесь хозяйничали мародёры, дезертиры, беженцы и те, кому просто некуда было деваться. Опасная, непредсказуемая полоса, где можно было нарваться на патруль любой из воюющих сторон, или вообще на банду головорезов, которым плевать на политику.

Мы двигались по ночам, прятались днём и старались обходить основные дороги стороной. Спали в заброшенных сараях, ели то, что удавалось найти или купить в редких поселениях, где ещё теплилась жизнь. Пили воду из ручьёв, не всегда чистую. Мёрзли под дождём и снегом, который не прекращался ни на день.

Романтика, чёрт возьми. Я даже начал с тоской вспоминать жизнь в столице.

Плечо болело постоянно. Не так остро, как в первые дни — Голышев неплохо его залатал, и рана затягивалась без осложнений. Но тупая, ноющая боль была моим постоянным спутником. Особенно по ночам, когда приходилось спать на холодной земле или на гнилых досках пола в очередном заброшенном доме. Каждое движение левой рукой отдавалось неприятным напоминанием о пуле Алисы.

Интересно, что она сейчас делает? Оплакивает папочку? Или уже точит нож, мечтая воткнуть его мне в спину?

С каждым днём я всё больше убеждался — оставлять её в живых было глупо. Опасно. Но даже зная это, я бы не смог поступить иначе.

Кристи восстанавливалась медленно. Эфирное истощение после того телепорта оказалось серьёзнее, чем казалось сначала. Первые три дня она почти не приходила в сознание, только иногда открывала глаза, что-то бормотала и снова проваливалась в сон. Организм восстанавливался, но медленно и довольно болезненно.

Сейчас ей было лучше. Она могла ходить сама, хоть и опиралась на мою руку или на Вихря. Говорила мало, в основном молчала, погружённая в свои мысли. Иногда я ловил её взгляд на себе — изучающий, задумчивый, словно она пыталась понять, кем я стал за эти месяцы.

Я и сам не знал ответа на этот вопрос.

Вихрь держался молодцом. Несмотря на сломанные рёбра, сотрясение и общее избиение, он шёл наравне со всеми, не жаловался, помогал нести поклажу. Его семья — отец, мать и младшая сестра — были тихими, благодарными людьми, которые держались вместе и старались не создавать проблем. Они понимали, что обязаны нам жизнью, и это читалось в каждом их взгляде, каждом слове.

Голышев был нашим проводником и защитником. Он знал эту территорию, знал, где можно пройти безопасно, а где лучше сделать крюк в десять километров, но остаться в живых. Его дар звукового воздействия несколько раз спасал нас — когда приходилось уходить от патрулей или отпугивать мародёров.

Григорий ушёл ещё в Ржавом Порту. Мы попрощались на окраине города, у того самого пустыря, где фургон Шакала высадил нас перед входом в лес. Он сказал, что его путь лежит в другую сторону, что у него есть дела, о которых он не может рассказать. Но перед уходом он обнял меня — коротко, по-мужски, — и прошептал на ухо:

«Береги себя, пацан. И помни — ты сильнее, чем думаешь».

Я не знал, увижу ли его когда-нибудь снова. Надеялся, что да.

Шакал тоже остался в Порту. У него были свои причины — когда умирает такой человек, как Никонов, в городе образуется вакуум власти. А пустое место долго не бывает пустым. Кто-то займёт территории, кто-то переделит сферы влияния, кто-то попытается урвать кусок побольше. Шакал был не из тех, кто упускает такие возможности.

Перед расставанием он протянул мне небольшой свёрток, завёрнутый в промасленную ткань.

«На память», — усмехнулся он, и шрамы на его лице исказились в подобие улыбки.

Внутри был нож. Не тот, что я вонзил в Никонова — тот остался в теле этого ублюдка, а новый, отлично сбалансированный, с рукоятью из тёмного дерева и лезвием, которое блестело даже в тусклом свете фонаря. Качественная работа.

С тех пор я носил его за поясом. Холодное напоминание о том, что произошло в Ржавом Порту.

— Вижу заставу, — тихо произнёс Голышев, останавливаясь на гребне холма и вглядываясь вперёд.

Я подошёл к нему, прищурившись от яркого зимнего солнца. Впереди, в километре от нас, дорога упиралась в контрольно-пропускной пункт. Даже с такого расстояния было видно, что это не простая застава.

Высокая стена из брёвен и бетона, протянувшаяся поперёк дороги и уходящая в обе стороны насколько хватало глаз. Сторожевые вышки по углам, на которых виднелись силуэты часовых с винтовками. Ворота — массивные, металлические, закрытые. Перед воротами виднелась площадка, где стояло несколько грузовиков в военном камуфляже и группы солдат в одинаковой форме.

Флаги развевались на ветру — красно-синие, с каким-то гербом, который я не мог разобрать на расстоянии.

— Граница Ростовского княжества, — Голышев сказал это с таким тоном, будто объявлял о прибытии в Землю Обетованную. — Добрались… дальше будет безопасная зона.

— Выглядит не гостеприимно, — буркнул Вихрь, остановившись рядом. Его лицо ещё не пришло в норму после боя — синяки желтели, один глаз всё ещё был припухшим, на губе виднелся шрам от рассечения. Но держался он бодрячком.

— Так и задумано, — Голышев повернулся к нам, и его лицо стало серьёзным. — Слушайте внимательно. Сейчас начнётся самая неприятная часть нашего путешествия.

Кристи прислонилась к моему плечу. Она всё ещё была слаба, хотя уже могла идти сама. Я обнял её за талию, придерживая, и кивнул Голышеву:

— Что ты имеешь ввиду?

— Я агент под глубоким прикрытием, — начал он, понизив голос. — Последние три года я работал на территории, контролируемой Демидовыми, выдавая себя за наёмника. Никто, кроме князя Михайлова и узкого круга лиц, не знает о моей настоящей роли. — Он выдержал паузу, давая словам осесть. — Это значит, что когда мы подойдём к заставе, нас будут проверять так, будто мы прибыли из вражеского лагеря. Жёстко. Тщательно. Возможно, даже грубо.

— И что нам делать? — спросил Вихрь.