Страница 45 из 71
Зал был похож на поле боя после сражения. Перевёрнутые столы и стулья валялись повсюду, как игрушки гигантского ребёнка, устроившего истерику. Разбитые бутылки, лужи алкоголя вперемешку с кровью, осколки хрусталя, растоптанная еда. Люди всё ещё толпились у выходов, давя друг друга в попытке вырваться наружу.
Охрана металась между ними, пытаясь навести хоть какой-то порядок, но это была безнадёжная задача. Паника — штука заразная. Стоит одному начать кричать и бежать, и остальные следуют за ним, не задумываясь.
Мы двигались вдоль стены, стараясь держаться в тени и не привлекать внимания. Голышев шёл впереди, расчищая путь звуковыми толчками, когда кто-то случайно загораживал дорогу. Вихрь следовал за ним, крепко прижимая к груди бесчувственную Кристи. Я замыкал цепочку, с трудом держась на ногах и молясь, чтобы никто не обратил на нас внимания.
И, похоже, нам везло. Охране было не до нас — они были заняты эвакуацией важных гостей.
Служебный выход был уже близко. Я видел знакомую металлическую дверь в дальнем конце зала, ту самую, через которую меня привезли несколько часов назад. Казалось, прошла целая жизнь с тех пор. Может, так и было.
— Сокол!
Голос, знакомый до боли, заставил меня резко остановиться и обернуться. Мир качнулся от резкого движения, но я устоял, вцепившись в спинку перевёрнутого стула.
Григорий пробирался к нам через хаос зала. Его лицо было разбито — синяк на скуле, рассечённая бровь, распухшая губа. Костяшки пальцев кровоточили, куртка порвана на плече. Но он двигался уверенно, отталкивая паникующих людей, расчищая себе путь к нам.
Когда он приблизился, его взгляд сразу упал на мою раненую руку и окровавленную повязку. Лицо потемнело.
— Твою мать, пацан… — выдохнул он, и в его голосе была смесь злости, облегчения и чего-то ещё, чего я не мог определить.
— Царапина, — попытался я улыбнуться, но получилась кривая гримаса.
— Ага, — Григорий подошёл ближе, быстро осматривая повязку. — А что с Никоновым?
В воздухе повисло напряженное молчание.
Григорий смотрел мне в глаза, и я видел, как он понимает. Читает ответ в моём взгляде, в том, как я стою, в том, как я не отвечаю. Его челюсть напряглась, что-то промелькнуло в глазах — не осуждение, нет. Скорее признание неизбежного.
— Ладно, — произнёс он наконец, и его голос стал жёстче. — Разговоры потом. Сейчас — уходим. Быстро, пока вся полиция города не собралась здесь.
Он развернулся, проверяя путь к выходу, и я увидел, как он слегка прихрамывает. Кто-то здорово его огрел, пока он прикрывал нас.
— Григорий, — позвал я, и он обернулся. — Спасибо. За всё.
На его побитом лице появилась призрак улыбки.
— Заткнись, пацан. Ещё успеешь меня поблагодарить, когда выберемся отсюда живыми.
Мы дошли до служебного выхода, и Голышев осторожно приоткрыл дверь, проверяя, что снаружи. Холодный ветер ворвался внутрь, неся с собой снежные хлопья и запах ночного города.
— Чисто, — шепнул он. — Идём.
Мы выскользнули наружу один за другим. Переулок встретил нас темнотой и тишиной — резкий контраст с хаосом внутри здания. Снег всё ещё валил, густой и плотный, заметая следы почти мгновенно. Холод обжёг рану на плече, и я невольно поморщился, но заставил себя идти дальше.
У края переулка стоял фургон. Старый, с облезлой краской и ржавыми бортами, с надписью какой-то несуществующей компании по доставке на боку. Идеальная маскировка — такие фургоны сотнями ездят по городу каждый день, и никто не обращает на них внимания.
Дверь водительской кабины открылась, и оттуда высунулся Шакал. Даже в темноте я узнал его силуэт — широкие плечи, парик, изуродованное татуировками лицо.
— Живые? — спросил он вместо приветствия. — Отлично. Залезайте быстрее, у нас гости на хвосте.
Действительно — где-то позади, из здания «Морского дьявола», вырвался крик. Не обычный крик, а вопль ужаса, полный такого шока и отчаяния, что даже на расстоянии он заставил меня вздрогнуть.
— ОН МЁРТВ! БОСС МЁРТВ!
Голос надорвался на верхней ноте, эхом отразившись от стен переулка.
За ним последовали другие — крики, вопли, проклятия. Звук разбиваемого стекла, грохот переворачиваемой мебели, топот десятков ног, бегущих в разных направлениях. Кто-то рыдал. Кто-то орал приказы. Кто-то просто кричал от паники, не в силах поверить в произошедшее.
— НИКОНОВ УБИТ! НИКОНОВ МЁРТВ!
Слова разносились по улицам, подхваченные десятками глоток. Паника распространялась, как пожар — быстро, неудержимо. Вся система власти Никонова держалась на нём одном, на страхе перед ним. И теперь, когда его не стало, эта система начала рушиться, как карточный домик.
Свистки полиции взвыли где-то близко. Слишком близко.
— В ПЕРЕУЛОК! ОНИ УШЛИ В ПЕРЕУЛОК!
Чей-то голос, звонкий и чёткий, прорезался сквозь хаос. Кто-то нас заметил. Или просто догадался, куда мы могли уйти.
Голышев рванул к задней двери фургона, распахнул её одним резким движением. Внутри был тесный кузов с импровизированными сиденьями вдоль бортов и чем-то вроде носилок на полу.
— Внутрь! Быстро! — рявкнул он, и в его голосе не было обычного спокойствия.
Топот приближался. Я слышал, как охранники выбегают из здания, как их крики становятся громче, ближе. Ещё минута — и они будут здесь.
Вихрь первым забрался внутрь, осторожно укладывая Кристи на носилки. Её голова мотнулась в сторону, но глаза остались закрытыми. Бледное лицо, запёкшаяся кровь под носом — она выглядела хрупкой и такой беззащитной. Но всё-таки живой.
Григорий запрыгнул следом, потом Голышев. Я попытался подтянуться здоровой рукой, но ноги подкосились, и я бы рухнул, если бы Вихрь не схватил меня за руку и не втащил внутрь.
— Спасибо, — выдохнул я.
Вихрь только кивнул.
Дверь захлопнулась с металлическим лязгом, и фургон сорвался с места. Резко, с пробуксовкой на снегу, швырнув всех нас в кучу. Я упал на бок, и боль в плече взорвалась новой волной, заставив застонать сквозь сжатые зубы.
— Держитесь! — крикнул Шакал из кабины. — Будет немного трясти!
Фургон вильнул влево, потом вправо, едва не задев углом здания. Мы катались по полу кузова, цепляясь за что могли. Григорий схватил меня за куртку, не давая удариться о борт. Голышев прикрывал собой Кристи на носилках, чтобы её не сбросило на пол.