Страница 46 из 71
Снаружи доносились крики, свистки, но фургон уже набирал скорость, уходя от погони в лабиринт узких переулков. Шакал знал этот город как свои пять пальцев — каждую подворотню, каждый лаз, каждый укромный путь. Если кто и мог увести нас от преследования, так это он.
Несколько минут мы ехали в напряжённом молчании, слушая вой двигателя и скрежет шин по заснеженной мостовой. Потом фургон замедлился, свернул ещё раз, и голос Шакала донёсся из кабины:
— Оторвались. Но это ненадолго.
Я медленно сел, прислонившись спиной к борту. Каждое движение отзывалось болью, но я заставил себя выпрямиться, не показывать слабость. Голова кружилась от кровопотери, перед глазами плясали чёрные пятна. Но я был жив. Мы все были живы.
Голышев уже возился с медицинской сумкой, которую достал из-под сиденья. Перевязочные материалы, антисептик, обезболивающее. Автомобильная аптечка, но лучше, чем ничего.
— Дай посмотрю, — сказал он, подбираясь ко мне.
Я не стал спорить. Просто сидел неподвижно, пока он аккуратно снимал импровизированную повязку из рубашки Никонова. Ткань прилипла к ране, и когда он оторвал её, боль прострелила от плеча до пальцев. Я прикусил губу, чтобы не закричать.
— Рана чистая, — констатировал Голышев, осматривая повреждение. — Пуля действительно прошла навылет, не задела ничего важного. Повезло тебе, наследник. Ещё пара сантиметров вправо — и попала бы в артерию. Тогда бы ты истёк кровью за несколько минут.
Он полил рану антисептиком, и жжение было такое адское, что мир на мгновение поплыл. Потом начал накладывать нормальную повязку из стерильных бинтов. Туго, профессионально.
— Это продержится до Ростова, — сказал он, заканчивая. — Там тебя уже нормально залатают. Правда, шрам останется.
— Мне плевать на шрамы, — пробормотал я, откидывая голову на борт и закрывая глаза.
Усталость накатывала волнами, тяжёлая, всепоглощающая. Хотелось просто отключиться, провалиться в темноту, где нет боли, нет мыслей, нет воспоминаний о произошедшем.
Но я заставил себя открыть глаза и посмотреть вокруг.
Вихрь сидел напротив, прислонившись к борту и держась за рёбра.
— Корсаков ушёл, — сказал он после молчания.
— Знаю.
— Он не простит. Будет охотиться.
— Пусть попробует, — я встретил его взгляд. — Я не боюсь его.
Вихрь усмехнулся — болезненно, кривовато, но искренне.
— Я заметил. — Он помолчал ещё немного, потом добавил тише: — Спасибо. За семью. Я… я не знаю, как тебе оплатить.
— Не надо отплачивать, — я покачал головой. — Мы квиты.
— Нет, — Вихрь покачал головой, и в его голосе была железная уверенность. — Не квиты. Твои люди вытащили моих родных, хотя не могли этого делать. Ты мог просто уйти, оставив меня в кабинете. Но ты этого не сделал. — Он выдержал паузу. — Я должен тебе. И однажды отплачу. Как-нибудь.
Я не знал, что ответить. В трущобах не было таких понятий. Там люди не делали ничего из благодарности — только из страха или выгоды. Долг чести, верность, признательность — всё это были красивые слова для тех, кто мог себе позволить роскошь не думать о выживании каждую секунду.
Но Вихрь был серьёзен. Я видел это в его глазах, в том, как он держался, несмотря на боль и истощение. Он действительно считал, что должен мне. И собирался отдать этот долг, когда придёт время.
Странное чувство. У меня появился кто-то, кто был мне обязан не из страха, а из благодарности. Кто-то, на кого я мог положиться, не опасаясь удара в спину.
Это было… непривычно. И немного страшно. Потому что теперь у меня была ответственность не только за себя и Кристи, но и за этого парня с разбитым лицом, который смотрел на меня как на… чёрт, даже не знаю. Не как на босса. Не как на господина. Как на товарища. На равного.
— Хорошо, — выдохнул я наконец.
Вихрь кивнул, довольный ответом, и снова откинулся на борт, закрывая глаза.
Рядом с ним зашевелилась Кристи. Сначала едва заметно — пальцы дрогнули, голова чуть повернулась в сторону. Потом её веки задрожали и начали подниматься.
Я мгновенно оказался рядом, игнорируя протесты раненого плеча. Опустился на колени возле носилок, вглядываясь в её лицо.
— Кристи? — позвал я тихо. — Ты слышишь меня?
Её глаза открылись — медленно, с трудом, словно веки весили тонну. Зрачки были расширенными, взгляд мутный, нефокусированный. Она смотрела куда-то сквозь меня, не видя.
— Макс?.. — голос был слабым, хриплым, еле слышным даже в тишине фургона.
— Я здесь, — я взял её руку своей здоровой, сжал её пальцы. — Всё хорошо. Мы выбрались.
— Ты… — она попыталась поднять свободную руку, дотянуться до моего лица, но сил не было. Рука упала обратно. — Ты ранен…
— Царапина, — попытался я улыбнуться.
Слабая, почти призрачная улыбка тронула её губы.
— Врёшь…
— Немного, — признался я.
Она попыталась сказать что-то ещё, но глаза снова начали закрываться. Эфирное истощение тянуло её обратно в темноту, не давая бодрствовать. Но перед тем как провалиться обратно в сон, её пальцы сжали мои — слабо, но ощутимо.
Я сидел, держа её руку и глядя на её бледное лицо. Запёкшаяся кровь под носом, синяки на скулах, впалые щёки — она выглядела измученной, сломленной. Но живой. Живой, чёрт возьми.
Ради этого стоило всё. Вся кровь, вся боль, всё безумие этой ночи — стоило. Потому что она здесь, рядом, в безопасности.
Но какой ценой?
Сколько людей я покалечил? Скольких ранил? Скольких убил?
Один труп точно был на моей совести. Никонов. Я вонзил нож в его сердце собственными руками. Почувствовал, как лезвие входит в плоть, как останавливается дыхание, как гаснет жизнь в глазах.
Должен был чувствовать что-то. Раскаяние? Торжество? Что угодно?
Но была только пустота. Звенящая, холодная пустота, которая не заполнялась ничем.
Это то, что чувствовал Гаррет после своих убийств? Эта звенящая тишина внутри? Это отсутствие чего-либо, когда должны быть эмоции?
— Наследник.
Голос Голышева вернул меня в настоящее. Я поднял голову и встретился с его взглядом. Он сидел напротив, прислонившись к борту, и изучал меня с выражением, которое я не мог прочесть.
— Князь будет доволен, — произнёс он тихо. — Наследник жив, Никонов мёртв, позиции Империи в регионе ослаблены. Это больше, чем мы могли надеяться.
— Рад, что моя кровь пошла на пользу политическим интригам, — буркнул я, и сарказм в голосе был слишком явным.
Голышев не обиделся. Просто кивнул, принимая укол.
Пауза.