Хроники Менталиста 4

Пятый и шестой оказались поумнее и действовали слаженно, как настоящие профессионалы. Пятый шёл на меня в лоб, отвлекая внимание и заставляя концентрироваться на нём, а шестой скользнул в мою слепую зону, пытаясь атаковать со спины дубинкой. Я уловил движение краем глаза в последний момент, едва успел увернуться от удара, перехватил его руку и дёрнул на себя, используя его же импульс против него самого. Он пролетел мимо меня, и я с размаху врезал головой ему в лицо.

Вспышка боли взорвалась в моей голове, звёзды заплясали перед глазами, но я услышал, как что-то хрустнуло в его носу, и он рухнул на пол.

Шестого и последнего прикончил Вихрь. Я видел, как он вытянул руку в его сторону, пальцы сжались в характерном жесте, и невидимая сила схватила охранника за горло. Тот захрипел, его руки метнулись к шее, пытаясь содрать с себя то, чего там не было, лицо начало багроветь от недостатка воздуха. Через несколько секунд глаза его закатились, и он осел на пол без сознания.

Мы остановились на секунду, тяжело дыша и оглядывая результаты нашей работы. Шестеро вырубленных тел валялись вдоль коридора в самых разных позах, кто-то стонал, кто-то лежал абсолютно неподвижно.

— Дальше, — выдохнул я, и мы снова побежали, перешагивая через тела и оставляя за собой кровавый след.

Лестница на третий этаж была уже. Темнее. Тише. С каждой ступенькой напряжение нарастало, воздух становился плотнее, словно сам дом понимал, что приближается развязка.

Третий этаж встретил нас мёртвой тишиной, которая давила на барабанные перепонки сильнее любого крика. Коридор был абсолютно пуст, если не считать одной-единственной двери в самом конце.

Мы подошли к ней медленно, осторожно, каждый наш шаг гулко отдавался в тишине. Инстинкт кричал, что это ловушка, что за этой дверью нас ждёт что-то плохое, но выбора не было. Мы зашли слишком далеко, чтобы отступать.

— Готов? — спросил Вихрь, останавливаясь у двери и переводя дыхание.

— Нет, — честно ответил я, вытирая кровь с лица. — Но какая, к чёрту, разница?

Он криво ухмыльнулся.

— Тогда давай покажем этому уроду, насколько он ошибся.

Мы переглянулись последний раз, кивнули друг другу, и Вихрь распахнул дверь ударом ноги. Она слетела с петель с грохотом, и мы ворвались внутрь, готовые к чему угодно.

Кабинет выглядел точно так же, как и во время моего последнего визита — та же роскошь, то же ощущение власти и денег, разлитое в воздухе. Только теперь всё это не вызывало во мне ничего, кроме отвращения.

У панорамного окна, спиной к нам, стоял Никонов. Руки были заложены за спину, голова слегка наклонена в сторону, словно он любовался ночным видом на город. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне мерцающих огней, и вся его поза — расслабленная, почти ленивая — источала абсолютное спокойствие и уверенность человека, который знает, что контролирует ситуацию.

— Наконец-то, — произнёс он, даже не оборачиваясь к нам, и его голос был таким спокойным, почти ленивым, словно он ждал нас на светский приём, а не после того, как мы пробились через его охрану. — Я начал думать, что вы не доберётесь. Хотя, честно говоря, знал, что доберётесь. Вы оба слишком упрямы, чтобы сдаться на полпути.

Мы замерли на пороге, и что-то в этой сцене было категорически неправильным. Слишком спокойно. Слишком уверенно. Слишком театрально. Никонов ждал нас. Готовился. И это не сулило ничего хорошего.

— Развернись, — прорычал Вихрь, делая шаг вперёд. — Смотри мне в глаза, когда я буду тебя убивать, сука.

Никонов медленно, словно у него была вся вечность в запасе, развернулся к нам. На его лице играла лёгкая, почти снисходительная улыбка, а костюм был безупречен, ни единого пятна крови, ни морщинки на ткани, словно весь этот хаос внизу его совершенно не коснулся.

— Вихрь, — протянул он, качая головой с показным сожалением. — Мой бывший чемпион. Моя гордость. Мои инвестиции. Знаешь, я действительно верил в тебя. Вкладывал в тебя столько сил, времени, денег. Дал тебе всё — известность, деньги, уважение. А ты… — его голос стал жёстче, — предал меня. Побежал к этой падали Корсакову, как собака, учуявшая кусок посытнее.

— Ты лжец! — голос Вихря сорвался на крик, и он сделал ещё шаг вперёд, его тело дрожало от едва сдерживаемой ярости. — Ты обещал вытащить моего отца из тюрьмы! Обещал мне! Клялся!

— Обещал, — легко согласился Никонов, словно они обсуждали погоду. — И я бы обязательно это сделал. Рано или поздно. Когда пришло бы время. Когда это стало бы выгодно мне. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Но ты не захотел ждать. Тебе не хватило терпения. Побежал за первой же более заманчивой морковкой, которую тебе помахал Корсаков. Ты разочаровал меня, Вихрь.

Его взгляд скользнул на меня, и в нём я прочитал холодную оценку.

— А ты, Сокол. Мой последний проект. Такой талантливый, такой перспективный, такой… дикий, — он почти мурлыкал эти слова. — Я мог бы сделать из тебя настоящую легенду. Вывести на имперский уровень. Сделать так, чтобы о тебе говорили в столице, чтобы за твои бои люди платили состояния. Но ты тоже выбрал путь предательства и восстания. Жаль. Искренне жаль.

Я сплюнул кровь прямо на его идеальный персидский ковёр, и красное пятно расползлось по дорогой ткани.

— Пошёл ты, Никонов.

Он поморщился, глядя на испорченный ковёр, словно это была худшая трагедия вечера, но улыбка не сошла с его лица. Наоборот, стала ещё шире, обнажая идеально белые зубы.

— Как грубо, — протянул он, качая головой. — Впрочем, чего ещё ожидать от трущобной крысы, которая всю жизнь рылась в канализации и думала, что грязь — это норма?

Он сделал шаг вперёд, и я почувствовал, как воздух в кабинете изменился. Стал плотнее. Тяжелее. Словно атмосферное давление внезапно подскочило вдвое.

— Что ж, — Никонов тяжело вздохнул, будто огорчённый отец, вынужденный наказывать непослушных детей, — раз вы хотите делать это по-сложному, придётся напомнить вам одну простую истину.

Воздух вокруг него задрожал. Исказился. Эфир начал собираться, сгущаться, превращаясь из невидимого в почти осязаемый. Я видел, как пространство вокруг его тела буквально рябит, словно летним зноем над раскалённым асфальтом.

— В этом городе главный всё ещё Я!

Вихрь почувствовал угрозу раньше меня. Его инстинкты, отточенные годами боёв, заставили его дёрнуться в сторону, попытаться уклониться от того, что ещё даже не началось.

Но было поздно.