Страница 6 из 15
На квартиру Гущина поехали немедля — угол на Дегтярной, у вдовы-чиновницы, сдававшей комнаты. Вдова показала: съехал в понедельник поутру, спешно, за две недели вперёд не спросил обратно, вещи взял в один узел. Куда — не сказывал.
Комната стояла пустая и выметенная. Морозов обошёл её, как обходил все комнаты в своей жизни, — от двери по кругу, — и нашёл только то, что находят в спешно оставленных углах: гвоздь без образа, круг от лампы на подоконнике, за печкой — смятую бумажку.
Бумажка оказалась счётом из галантерейной лавки на Невском. Перчатки лайковые, одеколон «Шипр», воротнички. На четырнадцать рублей с полтиной.
— Четырнадцать с полтиной, — сказал Дроботов с чувством. — Это, ваше высокоблагородие, у трубочиста двухнедельный заработок, коли он не пьёт и не ест. Ей-богу, тут не в застёжке дело. Тут человек в господа собрался.
— Собрался, — согласился Морозов, разглядывая счёт. — И, заметьте, начал собираться до Рождества. К переплётчику он в первый раз пришёл ещё до праздников — так девочка показывает. А деньги на перчатки у него завелись тогда же. Из чего следует одно, Кузьма Игнатьевич: платили ему не за застёжку. Ему платили раньше и за что-то другое. Застёжка — это уже он сам придумал.
Он сложил счёт и убрал в карман. За окном по Дегтярной шумела капель, город исходил водой, и где-то в этом городе, в чужом углу, сидел сейчас тихий работящий человек с чёрными руками, отмытыми дочиста, — и ждал, когда за вещь, из-за которой умерли двое, ему наконец заплатят.