Страница 3 из 15
Двадцать девятый номер списка. Первый из семерых, к кому он не успел. Он ходил по этим адресам три недели, глядел на людей и уходил, потому что сказать было нечего, — и вот теперь на Слоновой улице стояла чистая, бедная мастерская, в которой некому было отказывать покупателю в третий раз.
— Александр Петрович. — Бекетов возник в дверях с описью в руках, вежливый и невозмутимый. — Осмотр окончен. Позволительно ли спросить, что вы искали в чулане?
— Пустое место на полке, — сказал Морозов. — И нашёл.
— Виноват?
— Из чулана вынесли вещь, Аполлинарий Львович. Пыль по полке лежит ровно, а посередине чистый прямоугольник, вершка в три. Вещь стояла давно и взята недавно. Внесите в опись: полка вторая, след предмета, предмет отсутствует.
Бекетов помолчал ровно столько, чтобы молчание было заметно.
— Внесу, — сказал он. — Хотя, признаться, не понимаю, отчего мы полагаем этот предмет украденным, а не проданным самим хозяином. Люди в таких квартирах, знаете ли, продают вещи регулярно.
— Оттого, что в тетради у него записано: покупателю отказано. Вторично.
— И оттого, — Бекетов чуть наклонил голову, — что вам угодно было это в чулане... почувствовать?
Вот оно, подумал Морозов. Началось. И сказал спокойно:
— Оттого, что я двадцать лет смотрю на пыль. Вам тоже советую: полезнейшая вещь, лучше всякого свидетеля, врать не умеет. Опись перепишите набело, я подпишу.
Он вышел во двор. Пахло талым снегом, мокрой золой и щёлоком из прачечной; над колодцем двора висел серый кусок неба. Дроботов, посланный с утра по своим тропам, уже ждал у ворот и, увидев лицо Морозова, ничего спрашивать не стал.
— В больницу, — сказал ему Морозов. — Девочка выжила. Она лежала на кухне, лицом к двери. У неё, Кузьма Игнатьевич, могло не хватить сил дойти до двери — а она дошла и легла у щели. Значит, соображала. А кто соображал, тот, случается, и видел.
— Дитё, — с сомнением сказал Дроботов. — Девять годков. Что она вам покажет?
— Что-нибудь да покажет, — сказал Морозов. — Дети — свидетели скверные и честные. Они не знают, что важно, и оттого запоминают всё подряд.
Он поднял воротник и пошёл со двора, и всю дорогу до больницы в голове у него, вытесняя прочие мысли, стояла одна короткая строчка, писанная аккуратным женским почерком в списке, который стоил его составительнице жизни:
«Пески, Слоновая. Застёжка книжная, медная, старой работы. Горит ровно, сильно, при мне не гасла».