Страница 2 из 15
Двадцать шестого, в понедельник, ему на стол легло донесение из Рождественской части: в доходном доме на Слоновой улице, что на Песках, ночью угорела семья. Переплётчик Гурьянов, сорока восьми лет, и жена его Прасковья Никитична, найдены мёртвыми в постели; дочь их, девяти лет, обнаружена живой на кухне и отправлена в больницу; печь топлена, вьюшка закрыта, дело обыкновенное — за зиму по столице таких набиралось десятками.
Донесение было проходное. Бекетов, разбиравший утреннюю почту, уже надписал на нём «к сведению, производством не занимать».
Морозов прочёл его дважды.
Гурьянов, Пётр Васильевич, переплётчик, Слоновая улица. Двадцать девятый номер в списке Ольги Дмитриевны. Собственной её рукой, в столбик: где — Пески, Слоновая, переплётная мастерская; у кого — хозяин; что — застёжка книжная, медная, старой работы, «горит ровно, сильно, при мне не гасла».
— Едем, — сказал он, надевая пальто. — Аполлинарий Львович, вы со мной.
Бекетов поднял брови над пенсне:
— Простите великодушно, Александр Петрович. Угар?
— Угар.
— Дозволено ли будет заметить, что это дело части, а не наше? У нас четыре производства по мошенничествам и кража на Апраксином, по которой завтра истекает срок.
— Дозволено, — сказал Морозов. — Едем.
Дом на Слоновой был из дешёвых: четыре этажа, двор-колодец, лестница с помойными вёдрами на площадках. Мастерская переплётчика занимала нижний этаж во дворе — две комнатки и при них жильё: спальня, кухонька, чуланчик.
Тела уже увезли. Городовой, оставленный при квартире, доложил обстоятельства: печь топили с вечера, вьюшку задвинули, наутро жильцы сверху постучали — не отзываются, дверь взломали, хозяева в постели мертвы, девочка на кухне без памяти, у самой двери, лежала лицом к порогу. Доктор из части сказал: угорели все трое, девочка спаслась тем, что была ближе к щели под дверью.
Морозов начал с печи.
Печь была кухонная, старая, обыкновенная. Он посветил в устье, потрогал вьюшку, вынул её, осмотрел паз — и отметил первое, что ему не понравилось: паз был чистый. Не в смысле опрятности, а в смысле работы: по краям металл был свежо процарапан, тонко, будто вьюшку двигали не рукой, а чем-то узким, зацепив за край.
Он подозвал городового:
— Кто вьюшку задвигал?
— Известно, хозяйка-с. Перед сном.
— А хозяйку кто спрашивал?
Городовой посмотрел на него с недоумением. Морозов и сам понимал, что вопрос неудачный: спросить хозяйку было уже не у кого.
Дальше он пошёл по квартире, оставив мастерскую на потом.
Спальня была тесная: кровать, комод, образа в углу, лампадка выгорела досуха. Постель — не смятая борьбой, а разобранная на ночь, по-хозяйски; на стуле сложено платье. Люди легли спать и не проснулись — картина ровно та, какую описал доктор из части, и придраться в ней было не к чему, кроме одной мелочи, которую Морозов заметил на комоде: два стакана. Не чайных — гранёных, из-под чего покрепче, вымытых и поставленных вверх дном на полотенце. Вымытых и убранных, а вот третьего, если он был, на полотенце не стояло.
На кухне он задержался дольше. Здесь лежала девочка — у самой двери, лицом к порогу, как показал городовой; на полу перед дверью виднелась полоска, вытертая в пыли, шириной с ладонь: ребёнок дышал в щель под дверью, ползком добравшись до неё в темноте. Морозов посмотрел на эту полоску и на секунду отвёл глаза.
Дверь из кухни в сени была заперта. На ключ, изнутри — ключ так и торчал в скважине; и, отметив это, Морозов усмехнулся про себя без всякой весёлости: третье дело подряд, и снова запертая изнутри дверь. Только на этот раз никакой хитрости не было: замок дешёвый, накладной, и с той стороны в сенях жили ещё три семьи.
Дворник, приведённый снизу, оказался малым угрюмым, но памятливым. Показал: печи в мастерской топит хозяйка сама, дров берёт у него по два полена. В воскресенье вечером — брала, в девятом часу. Никого чужого во дворе не видал; ворота запирает в одиннадцать, а до одиннадцати ходят все кому не лень, потому как во дворе, окромя переплётчика, прачечная, и туда с бельём весь квартал таскается.
— Трубы чистили когда?
— На той неделе-с, — сказал дворник. — Печные трубы у нас, по домовладельческому положению, дважды в год. Приходили артельные, ходили по чердаку.
Морозов записал и это. Потом вернулся в мастерскую.
Мастерская была бедная и чистая: верстак, пресс, шило, дратва, обрезки кожи, банки с клеем, стопки книг в работе. На верстаке лежала раскрытая книга — толстая, в потёртом кожаном переплёте, с медными угольниками, отреставрированная наполовину: один угольник новый, три старых. Приходно-расходная тетрадка была тут же, аккуратная, с копеечными записями.
Морозов пролистал её от конца. Последняя запись, за субботу: «Отъ г-на Никольскаго псалтырь въ починку, застѣжки поновить — задатокъ 2 р.». А перед ней, за среду, другая, и он остановился: «Приходилъ покупатель за застѣжками (моими). Отказалъ вторично».
Вторично.
— Аполлинарий Львович, — не оборачиваясь, сказал Морозов, — велите позвать дворника, и пусть найдут, кто из жильцов не спал в ту ночь. И запишите: спрашивать всех о человеке, который приходил сюда покупать медную застёжку.
— Медную застёжку, — повторил Бекетов ровно, и Морозов услышал, как за спиной у него по бумаге пошло перо. — Дозвольте уточнить, Александр Петрович: мы полагаем угар убийством из-за медной застёжки?
— Мы полагаем, — сказал Морозов, — что человека, который дважды приходил в дом, из которого потом вынесли троих, следует установить. Пишите как есть.
Он оставил Бекетова описывать мастерскую и прошёл в чуланчик — узкую комнатушку без окна, где переплётчик, судя по всему, держал припас и всё, что дорого. Прикрыл за собой дверь.
В темноте, у задней стены, на средней полке, лежал свет.
Он был слабый — не тот, что горит ровно и дышит, а угасающий, размазанный, каким Морозов увидел его на пальцах Ольги Дмитриевны на тропе у Тучкова. Свет лежал длинным пятном, вершка в три, и по краю был смазан: брали на себя, торопясь.
Морозов постоял, привыкая. Потом достал спички, зажёг, посмотрел при огне.
На полке было пусто. Пыль на дощечке лежала ровным слоем, а посередине, там, где угасал зелёный, темнел прямоугольник чистого дерева.
Он вышел из чулана, аккуратно притворил дверь и постоял в мастерской, пока лицо не сделалось таким, каким ему полагалось быть.