Страница 10 из 15
Глава 4 (19)
Рапорт Бекетова лёг на стол Вельяминову в среду.
Морозов узнал об этом не от начальника отделения, а от Дроботова, который умел узнавать всё за полчаса до того, как это случалось: Аполлинарий Львович просидел вечер у себя, переписал набело четыре листа, а утром понёс их не по столу, а прямо наверх.
Вельяминов вызвал его после полудня. Рапорт лежал перед ним, повёрнутый текстом вниз, — деталь, которую Морозов оценил.
— Садитесь, — сказал Вельяминов. — Я вам не стану читать, что здесь написано, потому что вы и так догадываетесь. Изложу суть. Ваш чиновник для поручений полагает своим долгом обратить внимание начальства на состояние здоровья начальника стола. Приводит семь случаев с числами. Все, надо отдать ему справедливость, изложены сухо и без выводов: такого-то числа остановился в коридоре и смотрел в угол, на вопрос отвечал «контузия»; такого-то, при осмотре на Слоновой, продолжительное время находился в тёмном чулане без надобности и по выходе распорядился внести в опись отсутствующий предмет; такого-то, при совещании, прервал доклад, глядя в шкаф. Он не пишет ни слова о причинах. Он пишет — цитирую — «дабы, ежели болезненное состояние подтвердится, оно не было впоследствии поставлено в вину ни начальнику стола, ни отделению».
— Красиво, — сказал Морозов.
— Отменно красиво. — Вельяминов побарабанил пальцами. — Я двадцать два года служу и такой бумаги давно не видал. Тут не подкопаешься: он не донёс, он позаботился. Итак, Александр Петрович. Я слушаю вас.
Морозов помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, у которого нет заготовленного ответа, — и сказал правду, ту её часть, которая укладывалась в этот век:
— Всё изложенное было. Числа, полагаю, верные. Объяснение у меня одно, и оно вам не понравится: у меня скверное зрение в темноте и хорошее внимание к мелочам. Я останавливаюсь, когда вижу то, чего не понимаю, — и стою, пока не пойму. За тридцать лет я привык, что это выглядит странно, и научился отвечать «контузия», потому что это короче, чем объяснять всякий раз.
— В формуляре у вас контузии нет.
— В формуляре у меня много чего нет, ваше превосходительство.
Вельяминов посмотрел на него долго — тем самым взглядом, каким смотрел в январе, когда речь зашла о двух тихих смертях за два месяца.
— Знаете, что меня удерживает? — сказал он наконец. — Не ваши объяснения. Ваши объяснения дурны. Меня удерживает вот что: за все семь случаев, которые здесь перечислены, вы ни разу не ошиблись по делу. В чулане на Слоновой действительно не хватало предмета — я справлялся, след на пыли зафиксирован понятыми. В угар, который вся часть закрыла бы к вечеру, вы влезли и вытащили оттуда хлорал и кошму в трубе. Как начальник отделения я обязан считаться с результатом. Как человек, — он поморщился, — как человек я хотел бы, чтобы вы дали мне хоть одно объяснение, в которое я мог бы поверить.
— Я подумаю, ваше превосходительство.
— Подумайте. — Вельяминов перевернул рапорт лицом вниз и придвинул к себе. — Бумагу я оставлю у себя. Не уничтожу — не имею права, — но и хода ей не дам, покуда вы приносите мне раскрытые дела. И вот вам мой совет, Морозов, единственный, какой я могу дать. Заканчивайте угар. Быстро. Пока у меня в столе лежит одна такая бумага, я хозяин положения. Когда их станет две, хозяином положения станет тот, кто их пишет.
Из кабинета Морозов вышел с ясным ощущением поставленных часов. Он их слышал.
С Бекетовым он объяснился в тот же день — не откладывая, потому что откладывать такие вещи значит признавать за ними вес.
Он дождался, пока комната стола опустеет, подошёл и сел напротив.
— Аполлинарий Львович. Я читал ваш рапорт. Верней, мне его изложили.
Бекетов отложил перо и посмотрел на него без малейшего замешательства — спокойно, вежливо, с той безукоризненностью, которая хуже наглости.
— Я готов повторить его содержание вам лично, — сказал он. — Я ничего не написал за вашей спиной такого, чего не сказал бы в лицо. Вы больны, Александр Петрович. Я не знаю, чем, и не считаю себя вправе гадать. Но человек, который при исполнении обязанностей отключается на несколько секунд, представляет опасность — прежде всего для тех, кто рядом с ним ведёт задержания.
— Складно.
— Я не желаю вам зла, — сказал Бекетов, и Морозов, послушав, решил, что это, пожалуй, правда. — Более того. Я полагаю вас лучшим следователем в отделении, и это меня не радует, но это так. Однако лучший следователь, скрывающий недуг, — это через полгода скандал, и скандал будет не только ваш. Стол — общий. Вы бы на моём месте поступили так же.
— Нет, — сказал Морозов. — Я на вашем месте подошёл бы к человеку и спросил. И только выслушав ответ, сел бы писать.
— Я спрашивал. Вы отвечали «контузия».
Тут крыть было нечем, и Морозов не стал.
— Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Тогда договоримся так. Мы дело сделаем, а после я вам дам ответ, который вас удовлетворит. Не сегодня. Но дам.
Он сказал это и по дороге к двери подумал, что дать такой ответ ему нечем — разве что тем, что лежит завёрнутое в тряпицу и светится в темноте. И что человек, которому он это покажет, напишет второй рапорт, и не о контузии.
Мишку Гущина нашли на четвёртый день после этого разговора, и нашли не сыском, а терпением.
Помогло, впрочем, и другое. На третий день Стеша прислала мальчишку с запиской в три строки: «Про твоего трубочиста спрашивают. Не наши. Двое, ходят по номерам с Выборгской стороны, сулят пять рублей за указание. Поспеши».
Морозов прочёл записку дважды и понял, что часы, которые он слышал в кабинете Вельяминова, идут быстрее, чем ему казалось. По городу ходили двое и искали того же человека, что и он, — с той разницей, что им не нужно было ни постановления, ни понятых, ни повода для ареста.
— Пять рублей за указание, — сказал Дроботов, прочитав. — Щедро-с. Мы, казённые, за такие сведения даём полтинник и обещание не трогать до Пасхи.
— Оттого они и находят быстрее, — сказал Морозов. — Кузьма Игнатьевич, бросайте всё прочее. Выборгская сторона, все номера подряд, начиная от Сампсониевского. И не спрашивайте по приметам — спрашивайте, кто въехал в понедельник или во вторник и платил вперёд.