Страница 914 из 947
Серебряные глаза скользнули вниз – будто он запоминал каждый дюйм, каждую линию, каждый изгиб. Задержались так долго, что жар разлился по щекам, по шее, вниз.
– Это... – интонация сорвалась, стала хриплой, почти благоговейной, – ...преступление. Прятать такое под туникой.
Пауза. Пальцы прошли путь от рёбер вверх – медленно, прослеживая каждую выпуклость – и обхватили грудь, сжали, большие пальцы провели по соскам.
Я задохнулась, выгибаясь в его ладони.
– Как я мог ждать так долго? – прошептал он, почти самому себе.
И тут же горячий, жадный, безжалостный рот заменил пальцы . Язык обвёл сосок кругами, а зубы мягко прикусили, потянули – ровно с той силой, что балансировала на грани боли и наслаждения, заставляя меня выгнуться и застонать так громко, что эхо покатилось по комнате.
– Алистор...
Но он не слушал, ладони уже скользили ниже, к шнуровке моих штанов, дёргая резко, и узел поддался, ослабляя ткань на бёдрах.
Стянул штаны вниз вместе с бельём одним движением, бросая на пол, оставляя меня полностью обнажённой перед его взглядом.
– Раздвинь ноги, хочу видеть, как сильно ты меня хочешь.
Я подчинилась – медленно, дерзко, глядя ему в глаза – и услышала, как он выдохнул шипящий звук.
– Боги, – зашипел он сквозь зубы, и пальцы дрогнули на моей коже. – Ты уничтожишь меня.
Его прикосновение коснулось меня там – легко, дразняще, проводя по складкам, собирая влагу – потом скользнуло внутрь, растягивая и заполняя.
– Всё это для меня?
– Да... – задохнулась я, когда он добавил второй палец, углубился, и большой палец нашёл чувствительную вершинку, провёл медленным кругом.
– Моя хорошая девочка, – пробормотал он довольно, и движения начались быстрее, глубже. А потом он на секунду застыл.
Я почувствовала, как его свободная рука скользнула к собственной шее и сорвала тонкую цепочку с небольшим серебряным амулетом.
Металл звякнул, покатился куда‑то под стол.
– Что... – начала я, но он уже тянулся ко мне.
Пальцы нашли тонкую кожаную нить на моей шее и дёрнули, разрывая узел одним движением.
Второй амулет упал на пол рядом с первым.
– Алистор, зачем...
Его свободная рука скользнула за мою спину, нашла печать – и мир взорвался.
Прикосновение к метке было как замыкание цепи – искра, что превратилась в пожар, и через связь на меня обрушилась волна.
Я уловила его всего, без прикрас, без защиты.
Его огромную, всепоглощающую любовь. Его страх, что я уйду. Его одержимость, граничащую с безумием. Его боль – триста лет одиночества, что растворялись в этом моменте.
И моё отражённое в нём, усиленное в десятки раз.
Я задохнулась, цепляясь за его плечи.
– Алистор... я чувствую тебя...
– Знаю, – прошептал он. – Я тоже. Боги, я чувствую тебя, моя девочка.
Я услышала шорох – он стягивал штаны, освобождаясь.
Широкие ладони обхватили мои бёдра, притянула к самому краю стола, и я ощутила его – горячего, твёрдого, пульсирующего.
– Смотри на меня, хочу видеть твои глаза.
И резко вошёл, до конца, одним глубоким толчком, заполняя полностью.
Я вскрикнула, выгибаясь, впиваясь ногтями в его плечи, и знак на спине вспыхнул белым светом, ослепительным, заливающим всю комнату.
Он не дал времени привыкнуть – начал двигаться сразу, жёстко, глубоко, безжалостно, и стол скрипел под нами, оставшиеся тарелки летели на пол, но нас это не волновало.
– Моя, – рычал он между толчками. Каждое слово сопровождалось ударом. – Моя.
– Твоя, – задохнулась я, обхватывая его талию ногами крепче, притягивая глубже, и каждое движение посылало волны удовольствия, что накатывали всё выше, всё сильнее.
Но это было не просто физическое ощущение.
Через печать, пульсирующую на спине белым светом, я чувствовала его – каждую эмоцию, каждую мысль, каждый всплеск удовольствия, что прокатывался по его телу.
Его восторг, когда я стонала его имя – яркий, ликующий, смешанный с торжеством.
Его страх, когда я на секунду закрыла глаза – острый, пронзительный, боялся, что вижу другого, что думаю о Джаспере.
Я распахнула глаза, встретившись с его взглядом – металлический блеск полыхал так ярко, что казалось, серебро расплавилось и горело изнутри.
– Смотри на меня, – прорычал он, и ладонь легла на мою щёку, удерживая лицо, не давая отвернуться. – Только на меня. Хочу видеть как ты кончаешь, зная, что это я делаю тебе это, а не воспоминания о ком‑то другом.
– Алистор, – выдохнула я, и сказала то, что он отчаянно хотел услышать, что ощущала через связь как голод, требующий утоления, – люблю. Люблю тебя. Только тебя.
Через метку хлынуло такое сильное облегчение, что на секунду не хватило воздуха, – смешанное с ликованием, радостью, любовью, что затопила всё.
Он низко, гортанно застонал и толчки стали глубже, жёстче, каждый достигал той точки внутри, что заставляла видеть звёзды.
– Ещё раз, – потребовал он, и большой палец нашёл клитор, начал рисовать круги – медленные, настойчивые, доводящие до безумия. – Скажи ещё раз.
– Люблю, – задохнулась я, выгибаясь, когда удовольствие закручивалось всё туже, готовясь взорваться. – Люблю тебя, Алистор, люблю...
Слова превратились в крик, когда ослепительной, всепоглощающей оргазм обрушился цунами.
Печать взорвалась белым пламенем, заливающим всю комнату, и через связь на меня хлынуло его удовольствие, смешанное с моим, усиливая в десятки раз, продлевая оргазм так долго, что я думала сойду с ума.
Я кричала его имя – снова и снова – не в силах остановиться, цепляясь за его плечи так сильно, что ногти оставили полумесяцы на коже.
Он с рыком сорвался следом, что прозвучал почти по‑звериному, вбиваясь последний раз так глубоко, что я почувствовала его пульсацию внутри и тепло, заполняющее меня полностью.
Мы замерли тяжело дыша, сплетённые, серебряные линии на моей спине медленно гасли, превращаясь из ослепительного света в мягкое свечение.
Лис прижался лбом к моему, и я почувствовала, как он дрожит – едва заметно, но ощутимо.
– Аделин, – выдохнул он сломленно, и в интонации звучало столько эмоций, что сердце сжалось. – Моя Аделин.
Я обняла его крепко, отчаянно, удерживая так, будто боялась, что он исчезнет.
– Твоя, – прошептала я. – Всегда твоя.
Мы так и стояли – он внутри меня, я обхватив его ногами, обнимая всем телом, пока дыхание не выровнялось, пока мир не вернулся медленно, по кусочкам.