Страница 913 из 947
– Так что не уходи. Пожалуйста. Даже если я попрошу. Даже если испугаюсь и попытаюсь оттолкнуть. Не отпускай меня. Потому что я не выдержу потерять тебя. Не после того, как узнала, каково это – гореть.
Молчание.
Потом его объятия крепко сомкнулись вокруг меня, притянули так близко, что не осталось ни дюйма пространства.
И его сломленный голос прозвучал у самого уха:
– Никогда, слышишь меня, красавица? Никогда не уйду. Можешь отталкивать, злиться, бояться – я останусь. Буду ждать, буду сражаться, буду твоим, пока дышу. И даже после.
Его рот накрыл мой – отчаянно, жадно, обещающе.
И в этом поцелуе было всё – признание, прощение, обещание.
Что мы выбрали друг друга.
Я ответила, сжав его лицо ладонями, впиваясь пальцами в рыжие пряди, притягивая ближе, ближе.
Поцелуй углубился, языки сплелись, и метка на спине вспыхнула таким жаром, что я задохнулась, прерывая поцелуй.
Наши лбы соприкоснулись, тяжело дыша.
– Я люблю тебя, – сказал он просто, без усмешек, без игр. – Знаю, что рано. Знаю, что пугает. Но люблю. И буду любить, даже если мир рухнит.
Слёз не осталось, и я улыбнулась.
– Я тоже, – выдохнула я. – Влюбилась. В трикстера с серебряными глазами и улыбкой, обещающей хаос.
Усмешка тронула его губы – та самая, лисья – и он поцеловал мой лоб.
– Тогда останься. Со мной.
Я закрыла глаза, прижимаясь к его груди, слушая, как ровно и живо бьётся его сердце.
***
Между нами, что‑то изменилось – воздух стал плотнее, словно перед грозой, когда каждый вдох даётся с трудом, а кожа покрывается мурашками от предчувствия.
Его ладони скользнули вдоль позвоночника – медленно, прослеживая каждый позвонок, оставляя за собой след жара – и когда пальцы коснулись метки чуть выше лопатки, под кожей вспыхнуло пламя, прокатившееся по венам и взорвавшееся где‑то в основании черепа, растекаясь вниз до кончиков пальцев.
Воздух застрял в горле, спина выгнулась сама, помимо воли, и из губ вырвался тихий стон – непроизвольный и беспомощный.
– Алистор...
Имя прозвучало как молитва, и я ощутила, как по коже прокатилась дрожь – не от холода, а от того, как он отреагировал.
Гортанный звук, низкий, вибрирующий где‑то глубоко в груди, вырвался прежде, чем его дыхание коснулось моего уха – горячее, обжигающее, оставляя след на чувствительной коже.
– Я хочу тебя, – тон упал до низкого рычания, без обиняков, каждое слово чёткое, как удар. – Сейчас. Здесь. На этом гребаном столе, среди разбитой посуды и пролитого вина.
Пауза. Большой палец провёл по моей нижней губе – медленно, надавливая, заставляя приоткрыть рот.
– Хочу, чтобы ты кричала моё имя так громко, что весь корабль услышит и запомнит – ты моя.
Вдохи сбились, превратились в короткие, рваные, и я почувствовала, как между ног пульсирует жар – настойчиво, требовательно, невыносимо.
Его рука зарылась в мои волосы, властно приподняла лицо, с лёгкой болью, что отозвалась пульсацией внизу живота.
– Ты не представляешь, каким адом была для меня прошлая ночь, когда ты лежала в паре дюймов от меня, в этой проклятой одежде, что облегала каждый изгиб, показывала больше, чем скрывала, а я обещал не прикасаться, дал слово.
Ладонь, державшая мой подбородок, скользнула вниз – к шее, обхватывая, не сжимая, просто лежа там, чувствуя, как колотится пульс под кожей.
– А потом ты прижалась ко мне среди ночи, всем телом, обняла меня, как будто искала якорь, бормотала моё имя во сне...
Пальцы на моей шее сжались – слегка, предупреждающе, но достаточно, чтобы на секунду не хватило воздуха.
– Из тебя вышел бы отличный палач, милая, потому что лежать рядом, чувствовать, как твоя грудь поднимается и опускается, вдыхать твой запах – ваниль, что‑то цветочное и эту уникальную ноту, что я бы узнал среди тысяч – и не трогать... это была пытка, худшая за триста лет.
Ртутный взгляд полыхнул, потемнев так, что металл почти полностью поглотила чернота расширенных зрачков.
– Так что сейчас я беру то, что заслужил, и ты дашь мне, потому что хочешь этого так же сильно, как и я.
Что‑то во мне сорвалось с цепи – вызов, ярость, жадное желание, что клокотало под кожей и требовало выхода.
И свобода.
Наконец‑то – свобода.
Не нужно больше бороться с собой, отрицать, притворяться, что не хочу этого так сильно, что готова сгореть дотла.
Не нужно врать, что выбираю долг вместо желания.
Серебряный узор на спине видели все. Джаспер знает. Весь корабль знает.
Больше нечего скрывать.
Только это – его руки на моей коже, его дыхание, его взгляд, полный голода, что отражал мой собственный.
Только мы.
Я резко, без предупреждения схватила его за ворот рубашки и дёрнула на себя так сильно, что он пошатнулся, нависая надо мной, и наши губы столкнулись жёстко и без нежности.
Я впилась в его нижнюю губу зубами, кусая так, что он зашипел.
– Тогда возьми, – выдохнула я в его рот, и интонация прозвучала хрипло и сломленно. – Перестань говорить и сделай то, что обещал.
Что‑то в его взгляде сорвалось – последняя нить контроля лопнула – и ладони обхватили мои бёдра властно, безжалостно, поднимая одним резким движением.
Я обвила ногами его талию, прижимаясь всем телом, и ощутила его – твёрдого и горячего сквозь ткань – и это вырвало из горла стон, громче, чем хотелось.
Он опустил меня на край стола, так что дерево болезненно врезалось в бёдра, а оставшиеся тарелки полетели на пол с оглушительным грохотом.
– Думаешь никто не войдёт? – выдохнула я, оглядываясь на дверь через плечо, и пульс гулко отдавался в ушах от возбуждения, смешанного со страхом быть застигнутыми.
Алистор усмехнулся – та самая, лисья усмешка, полная дьявольского озорства.
– Уверяю тебя, красавица, сюда никто не осмелится войти, пока мы не выйдем сами.
Пауза, и серебряные глаза сверкнули.
– Но если тебя это так волнует...
Небрежный щелчок пальцев – и дверь за его спиной вспыхнула белым светом, а замок щёлкнул громко и окончательно.
– Вот, теперь можешь кричать сколько угодно.
Его руки легли на мои плечи – тяжело, обжигающе – и рванули тунику вниз одним властным движением.
Ткань поддалась, соскользнула, оставляя грудь полностью открытой.
Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, и я ощутила, как соски мгновенно затвердели – не от холода, а от того взгляда.