Хроники Бессмертных Дворов. Пенталогия

– Я видел тысячи фейри, что улыбались мне в лицо и точили ножи за спиной. Спал с сотнями женщин – одни хотели Трикстера с репутацией, что мог достать всё что угодно и украсть любой артефакт, другие, когда я стал королём, жаждали корону, силу, власть – но ни одна не хотела меня. Жил в мире, где найти чистую душу практически невозможно.

Секунда молчания. Слова дрогнули.

– А потом ты. Девушка, что отравила меня и заковала в цепи, но смотрела на меня с честностью в глазах. Ненавидела открыто. Смеялась искренне. Не играла. Не лгала. Просто... была.

Он прижался лбом к моему, и я почувствовала, как что‑то тёплое скатилось на мою кожу.

Слеза.

Его слеза.

– Ты – первая за три столетия, кто заставил меня поверить, что в этом гребаном мире ещё остались те, кто не прячется за масками. Кто не продаст душу за выгоду. Кто любит по‑настоящему, а не ради сделки.

Интонация сорвалась окончательно.

– Я влюбился в твою честность, Аделин. В то, что, когда ты злишься – это ярость до костей. Когда смеёшься – радость без фальши. Когда целуешь меня – желание без расчёта.

Губы коснулись моего лба – невесомо, нежно, как обещание.

– Ты живая в мире призраков. И метка только доказала то, что моя душа поняла с первой секунды: ты – моё отражение, моя половина. Единственная, кто заставил меня снова дышать.

Он отстранился, глядя в глаза, и на губах дрожала болезненная, искренняя улыбка.

– Так что да. Я поставил метку без разрешения. Эгоистично и отчаянно.

Слова ударили прямо в сердце, разбивая последние стены, которые я между нами возводила.

Безмолвие повисло – живое, дрожащее, наполненное чем‑то огромным.

– Скажи, что не чувствуешь того же, – прошептал он, и во взоре цвета расплавленного серебра плескалась боль. – Скажи, что когда он целовал тебя – ты чувствовала что‑то похожее, что чувствуешь со мной. Что когда он касался тебя – это было во много раз лучше. Скажи, и я уйду. Найду способ стереть метку, если смогу и отпущу тебя к нему.

Мгновение тишины. Фразы стали едва слышными.

– Но не лги не себе. Не мне.

Я смотрела на него – сломленного, абсолютно искреннего – и чувствовала, как внутри меня что‑то окончательно рушится.

Потому что он был прав.

Боги, он был чертовски прав.

– Я... – Не смогла вымолвить больше, и я сглотнула. – Я боюсь. Боюсь, что это магия. Что сначала артефакт заставлял меня чувствовать, а теперь метка будет. Страшно, что если разорвём связь – я перестану хотеть тебя. Что ничего не останется.

Мои слёзы хлынули сильнее.

– Боюсь, что влюбилась в тебя по‑настоящему. И это убивает, потому что я не должна. Я охотница на фейри, и Джаспер...

– Забудь про него, – перебил Лис, и рука на моей шее сжалась. – Хоть на минуту. Скажи – кого хочешь? Не кому обязана. Кого хочешь?

Не хватало воздуха, и я закрыла глаза.

– Тебя, – выдохнула я, и слово вырвалось как признание, как молитва, как проклятие. – Хочу тебя. Всегда хотела. С того момента, как я вошла в зал Света, где ты играл в кости и впервые на меня посмотрел и улыбнулся, будто я была лучшим, что случилось с тобой за столетия.

Слёзы хлынули сильнее, и я больше не сдерживала их – пусть текут, пусть смывают всё, что я так глубоко прятала.

– Хотела тебя, когда ты смеялся надо мной в клетке, когда дразнил, когда провоцировал, заставляя чувствовать себя живой впервые за годы. Желала, когда мы поменялись телами, и ты был терпелив, когда мог использовать. Когда учил меня контролировать твою магию, стоя за спиной, и твои руки направляли мои.

Интонация сорвалась, но я продолжала – отчаянно, неудержимо.

– Хотела тебя в хижине, когда ты держал меня ночью, и я притворялась спящей, только чтобы остаться в твоих объятиях подольше. Мечтала во Дворе Света, когда ты показывал мне свой мир, свою семью, когда Нейтан и Элио висели на тебе, и ты был не королём, а просто... дядей, который крадёт яблоки и рассказывает сказки.

Пальцы сжались на его рубашке, впились в ткань, держась, будто он был единственным, что не давало мне утонуть.

– Хотела на корабле, когда ты избегал меня и подтрунивал. Когда смотрел на меня так, будто я была не просто девушкой, а всем.

Слёзы капали на его грудь, оставляя мокрые пятна на разорванной рубашке.

– И я ненавижу себя за это! Ненавижу, что хотела тебя, пока Джаспер страдал. Что теряла себя в твоих прикосновениях, пока он умирал на арене. Что влюбилась в тебя, когда должна была любить только его.

Фразы сломались окончательно, превратились в рыдание.

– Но я не могу остановить. Не могу перестать хотеть тебя. Даже сейчас, когда он смотрел на меня так, будто я – предательница. Даже когда метка горит на спине, обнажая правду перед всеми. Даже когда знаю, что это разрушит его... я всё равно выбираю тебя.

Я подняла голову, встретившись с его взглядом сквозь солёные капли, и в груди что‑то раскрылось – болезненно, освобождающе.

– Потому что ты заставил меня почувствовать, что я больше, чем оружие Ордена. Больше, чем девушка, что ждёт, пока кто‑то другой сделает её счастливой. Ты показал мне, что я могу гореть, а не просто тлеть. Что я могу хотеть для себя, а не из долга.

Секунда молчания. Слова стали тише, дрожащими.

– И я боюсь этого огня, Алистор. Пугает мысль, что он сожжёт меня дотла. Что я потеряю себя в тебе. Что ты – бессмертный, а я – мгновение в твоей вечности.

Ладони скользнули по его лицу, обхватывая, держа так, будто он мог исчезнуть.

– Но даже зная это... я выбираю тебя. Снова и снова. Потому что с тобой я чувствую себя собой. Настоящей. Без масок. Без страха быть недостаточно хорошей, недостаточно сильной, недостаточно правильной.

Я прижалась лбом к его лбу.

– Так что да. Я хочу тебя. Люблю тебя. Выбираю тебя. И пусть весь мир считает меня чудовищем за это – мне всё равно. Потому что ты – единственный, кто заставил меня поверить, что я достойна быть любимой. Не за то, что сделала. Не за то, кем должна стать. А просто за то, кто я есть.

Последние слова вырвались шёпотом, сломленным и обнажённым.

– И это пугает меня больше всего. Потому что я больше не могу представить жизнь без тебя. А ты... ты можешь уйти, устать. Найти кого‑то ещё за свои столетия. И я останусь с этой меткой, с этой пустотой, зная, что отдала тебе всё, а ты... просто ушёл.

Секунда безмолвия, а потом – рыдание вырвалось громкое, некрасивое, настоящее.