Страница 887 из 947
Она рассмеялась звонко и мелодично, а звук отразился от стен, умножился и превратился в хор издевательства.
– Но, видишь ли, дорогой... – она наклонила голову, и алые глаза сверкнули в свете факелов, – я не говорила, когда ты получишь свободу и на каких условиях. Правила арены – тонкая штука, их можно трактовать по‑разному.
Пауза, и она выпрямилась, раскинув руки в стороны и обращаясь ко всем зрителям:
– И потом... ты всего лишь человек – жалкий, хрупкий, недостойный даже стоять здесь. Ваш вид уничтожил моего брата две сотни лет назад. Охотники вроде тебя. Так что не обессудь, если я не тороплюсь выполнить обещание.
Толпа загудела – кто‑то согласно, кто‑то возмущённо, но большинство просто ждало продолжения, жаждая новых зрелищ.
Джаспер замер неподвижно, глядя в пустоту, и даже слова Вайлет, отнимающие у него единственную надежду, не вызвали реакции. Плечи не дрогнули, лицо осталось безучастным, будто он давно перестал верить в обещания, в справедливость, во что‑либо кроме боли.
Вайлет усмехнулась шире, наслаждаясь его безучастностью, и подняла руку выше – жест резкий, властный, требовательный.
Трубы взревели громко и оглушительно, но звук их был иным – не приветственным, а зловещим и предупреждающим, заставившим зрителей замереть в ожидании.
Ворота на противоположной стороне – те же, через которые вывели бойцов – начали открываться снова медленно, с тяжёлым скрежетом железа по железу, режущим слух, а из темноты за ними донеслись шаги.
Тяжёлые, гулкие, сотрясающие землю и отдающиеся в камне трибун.
Зрители затихли полностью, устремив взгляды к воротам.
И из тьмы вышло чудовище.
Огромный, три с половиной метра ростом, с телом, покрытым мышцами, перекатывающимися под грубой серой шкурой с каждым движением. Торс массивный, широкий, с бочкообразной грудью и руками толщиной с бревно, покрытыми шрамами и ожогами. Ноги козлиные, с копытами, стучащими по камню глухо и оставляющими вмятины при каждом шаге.
Голова быка с чёрной шерстью, мордой с влажным носом и маленькими алыми глазами, горящими яростью, не нуждающейся в причине. Рога длинные, изогнутые, с зазубринами на концах и тёмными пятнами – то ли засохшая кровь, то ли что‑то ещё.
В руках он держал два огромных, двуручных топора, с широченными полотнами и рукоятями, обмотанными кожей. Он вращал их виртуозно и легко, будто это были не куски металла весом со взрослого мужчину, а игрушки.
Он вышел на арену, остановился в десяти шагах от Джаспера и взревел – низко, гортанно, по‑звериному, и звук прокатился волной, заставив камень дрожать и вибрировать под ногами.
Зрители взорвались восторженным, жадным гулом, требуя новой крови и новых зрелищ.
Вайлет рассмеялась звонко и торжествующе, а её приказ прогремел снова, отражаясь от стен:
– Вот твоё настоящее испытание, Охотник! – она указала на зверя длинным пальцем, и в алых глазах плескалось жестокое, холодное веселье. – Докажи, что достоин называться воином! Докажи, что человеческая кровь может сравниться с нашей! Победи его... и тогда, возможно, я пересмотрю своё решение.
Пауза, и усмешка стала злее, острее.
– Но если проиграешь... – она изящно пожала плечами, – что ж, земля этой арены пропитана кровью сотен до тебя. Ещё одна лужа ничего не изменит.
Она опустилась обратно в кресло, скрестив ноги, взяла бокал с вином из рук служанки и взмахнула рукой небрежно, будто давая разрешение начать представление.
– Развлеки меня, Охотник. Умри красиво.
***
Джаспер замер неподвижно с клинком у ног, брошенным и забытым, окрашенным чужой кровью. Руки висели вдоль тела пустые и бессильные, пальцы не сжимались и не готовились к бою.
Он даже не посмотрел на зверя, стоявшего в десяти шагах и крутившего топоры в ожидании атаки, а просто замер, глядя в пустоту, и во взгляде не было ничего – ни страха, ни решимости, ни воли к жизни.
Будто ему было всё равно – победит он или умрёт здесь.
Зверь взревел снова – громче, злее, требовательнее – и двинулся вперёд сначала медленно, тяжёлыми шагами, сотрясающими землю, а топоры крутились в руках, набирая скорость и превращаясь в размытые круги металла.
Потом он ускорился и вот уже мчался галопом, копыта стучали с грохотом, заглушающим даже гул зрителей, а земля дрожала и трескалась под его весом, оставляя глубокие вмятины.
Зрители ревели, и я вскочила на ноги – сердце колотилось так яростно, что грудь болела, а рёбра трещали.
– ДЖАСПЕР! – крик вырвался сам, пробиваясь сквозь шум, отчаянный и ломкий, и я не узнала свой голос. – ДЖАСПЕР, ДВИГАЙСЯ! ВОЗЬМИ ОРУЖИЕ!
Но он не слышал или не хотел слышать.
Зверь был в пяти шагах, в четырёх, в трёх.
Топоры взметнулись над головой, полотна сверкнули в свете факелов, отражая пламя, и удар обрушился вниз – с такой силой, что воздух завыл и разорвался.
И в последнюю секунду, когда стальные полотна были в дюйме от головы, Джаспер шагнул в сторону резко, стремительно, инстинктивно, и топоры врезались в землю там, где он стоял мгновение назад, с таким грохотом, что камень под слоем почвы треснул, а трещина побежала через всю арену.
Зверь взревел от ярости, выдирая топоры – земля и осколки камня полетели в стороны – он развернулся, ища жертву безумными алыми глазами.
Джаспер уже опустился на колени, рука метнулась к оружию, схватила рукоять, и сталь поднялась, отражая следующий удар – искры полетели фонтаном, звон металла прорезал гул зрителей и отдался в костях.
Сила удара была такой, что Джаспера отбросило назад, он покатился по земле, но удержал оружие, поднялся на ноги, и во взгляде что‑то мелькнуло – инстинкт выживания, живущий глубже разума, глубже боли, глубже отчаяния, заставляющий тело сражаться даже когда душа сдалась.
Зверь не дал передышки и метнулся снова – быстрее, чем должно быть возможным для существа таких размеров – топоры рассекали воздух крест‑накрест, создавая смертельную сеть, не оставляющую пространства для уклонения.
Джаспер отступал шаг за шагом, отбивая удары, и каждое столкновение металла отдавалось в руках и плечах до самых костей. Искры летели фонтаном, осыпая землю огненными каплями, а сталь начинала трескаться под натиском – тонкие линии расползались от рукояти к острию.
Зрители ревели без остановки волнами, накатывающими и отступающими, и кто‑то скандировал «УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ!», а кто‑то выкрикивал ставки, повышая цены азартно и жадно, будто это была игра, а не чья‑то жизнь, висящая на волоске.