Страница 888 из 947
Зверь замахнулся обоими топорами одновременно, но Джаспер не стал отбивать, а бросился вперёд прямо под удар, туда, где сталь ещё не сошлась, в мёртвую зону, где руки зверя были слишком далеко, чтобы достать. Оружие взметнулось снизу вверх, целясь в незащищённый живот.
Его сталь вошла неглубоко – шкура была слишком толстой, но достаточно, чтобы вспороть плоть. Алая струя хлынула тёмным потоком.
Зверь взревел от боли и ярости. Он отшатнулся, один топор выпал из руки и упал с глухим стуком, а ладонь прижалась к ране, пытаясь остановить кровь.
Джаспер отступил на три шага с рваным дыханием, грудь вздымалась, пытаясь поймать воздух, а оружие в руке дрожало, мышцы отказывались держать вес металла после боёв.
Алые потоки – чужие и свои – покрывали тело с головы до ног, волосы слиплись, лицо было тёмным, и только глаза всё ещё оставались пустыми, будто даже этот проблеск инстинкта, заставивший его сражаться, был недостаточен, чтобы вернуть душу в тело.
Зверь зарычал низко и гортанно. Он выпрямился, убрал ладонь от раны – и я заметила как плоть начинала затягиваться по краям, регенерация фейри работала даже в таком чудовище – и схватил второй топор обеими руками.
Поднял над головой, и мышцы на руках вздулись, переплелись, напряглись до предела.
Зрители затихли на краткое напряжённое мгновение.
И зверь обрушил топор вниз – с такой силой, что воздух разорвался и засвистел, быстрее, чем взгляд мог уследить.
Джаспер поднял меч отчаянно, инстинктивно. Металл столкнулся с металлом, и клинок лопнул пополам, ровно посередине, с треском, прорезавшим гул зрителей, оставляя в руке только рукоять с обломком длиной в ладонь.
Джаспер замер, глядя на обломок, и на секунду – всего одну – на лице мелькнуло что‑то похожее на осознание: «Всё. Конец. Я здесь умру».
Зверь торжествующе взревел, топор взметнулся снова, и удар обрушился сбоку – горизонтально, нацеленный снести голову одним махом.
Джаспер упал на колени резко и коряво, инстинкт сработал быстрее мысли, и топор прошёл над головой, срезая несколько прядей волос, закруживших в воздухе медленно, почти красиво, прежде чем упасть.
Зверь не остановился, развернулся, топор пошёл обратно, снизу вверх, целясь распороть тело от паха до горла.
И Джаспер вновь бросился вперёд – прямо на зверя, в последнем отчаянном движении, когда отступать некуда и защищаться нечем.
Обломок в руке взметнулся – всего несколько дюймов металла, но достаточно острого и прочного – и Джаспер вонзил его в единственное уязвимое место.
В правый, алый глаз, горящий яростью.
Сталь вошла по рукоять, пробила глазное яблоко, проникла глубже и нашла мозг.
Зверь замер. Топор застыл в воздухе, в дюйме от живота Джаспера, не завершив удара.
Рёв оборвался на полувыдохе и превратился во влажный, булькающий хрип.
Тело качнулось назад, вбок и рухнуло, как подкошенное дерево, с грохотом, сотрясшим всю арену и поднявшим облако пыли. Камень задрожал под ногами зрителей.
Тишина повисла абсолютная, звенящая, невозможная, и в ней слышалось только прерывистое дыхание Джаспера да треск факелов по периметру.
Никто не двигался, никто не дышал.
Все смотрели на арену – на огромную тушу зверя и маленькую фигуру человека, стоявшего рядом на коленях, покрытого кровью с головы до ног, без оружия, еле живого, но победившего.
Потом кто‑то на верхних трибунах закричал – тонко, пронзительно, от шока или восторга – и это разорвало тишину.
Зрители взорвались гулом – оглушающим, невозможным, таким громким, что стены задрожали, и несколько факелов сорвались с креплений и упали вниз, рассыпая искры.
Золото, драгоценности, цветы – всё полетело ливнем, осыпало землю, тушу зверя и самого Джаспера, не шевельнувшегося, не поднявшего руку и не отреагировавшего на триумф.
Он просто замер на коленях, глядя на мёртвое чудовище перед собой, а дыхание рвалось из груди хрипло и болезненно, будто каждый вдох давался через силу.
Зрители одержимо скандировали, требовательно и восторженно:
– ОХОТНИК! ОХОТНИК! ОХОТНИК!
Имя эхом отражалось от стен, множилось, заполняло пространство, становясь мантрой, прославляющей невозможную победу.
Человек убил чудовище голыми руками, человек победил там, где даже фейри погибали десятками.
Я стояла на трибуне, сжимая перила так крепко, что пальцы болели, и не могла оторвать от него взгляд.
От Джаспера – живого, израненного, опустошённого, но живого.
Слёзы текли по щекам горячими дорожками, размывая мир вокруг, но я не пыталась их остановить, а просто стояла и смотрела, как он медленно поднимается на ноги, шатаясь и ловя равновесие.
Его взгляд двигался медленно – слева направо, вверх по ярусам, огибая моря ликующих лиц – и что‑то внутри меня болезненно сжималось, потому что даже сейчас, после невозможной победы, в этих глазах не было ничего кроме мёртвой отрешённости.
Фейри слева от меня вскочил с места, вскинув руки в триумфальном жесте и его локоть задел мой капюшон, стащив ткань назад, и в ту же секунду взгляд Джаспера остановился на мне.
Время замерло, толпа с её рёвом и криками превратилась в далёкий гул, не имеющий значения, и в мире осталось только двое – он на окровавленной земле арены и я на каменной трибуне, разделённые пропастью расстояния, но связанные взглядом, прорезавшим хаос как молния пронзает тучи.
Пустота в его глазах треснула.
Я видела это – видела, как что‑то живое, горячее, невозможное хлынуло сквозь трещины и вытеснило мертвенность одним мгновением. Глаза расширились в шоке и неверии, губы приоткрылись:
– Аделин?
Вопрос, недоверие, невозможность того, что он видит.
Рука разжалась, роняя обломок с глухим стуком, потонувшим в гуле, а всё его тело качнулось вперёд на шаг, будто он хотел побежать, преодолеть расстояние, убедиться, что это не мираж, рождённый отчаянием и болью. Узнавание смешалось с надеждой и чем‑то похожим на живую боль, вернувшую человечность туда, где секунду назад была только пустота.
Зрители вокруг ревели, заглушая мир, но мы замерли в пузыре тишины, где существовали только мы двое и невозможность этой встречи, и я резко, отчаянно кивнула, слёзы текли сильнее, размывая его фигуру, пытаясь передать через один жест, что да, это я, я здесь, я пришла за тобой.
А потом мой взгляд дёрнулся за его спину, туда, где лежала туша зверя, и ужас залил меня ледяной волной, выдавив воздух из лёгких.