Страница 435 из 947
Скажи «я не хочу».
Губы раскрылись.
И из них не вышло ни звука.
Потому что это была ложь.
Потому что я хотела.
Боже, как я хотела.
Хотела этих рук на своём теле. Этого рта на своих губах. Этого жара, сжигающего всё – контракты, репетиции, геолокацию, правильность, холодность, контроль.
Хотела перестать думать хоть на минуту.
Хотела быть той, кем не позволяла себе быть никогда.
И если это сон, то какая, к чёрту, разница?
– Я... – начала я, и голос дрожал.
Он ждал. Не двигался. Просто смотрел, давая мне выбор, который был иллюзией, потому что мы оба знали ответ.
– Не останавливайся.
Слова вырвались сами – отчаянные и голодные.
Улыбка, которая расцвела на его лице, была торжествующей, хищной, абсолютной.
– Вот и славно, – выдохнул он.
Он снова поцеловал, но уже глубже, сильнее, ритмично – как будто учил мой рот своему темпу, своей жадности. Я почувствовала, как его щетина царапает кожу вокруг губ, как эта лёгкая боль превращается в ещё один крючок, за который цепляется желание.
Я ответила так же жадно, не узнавая себя. Я – та, что всегда держит лицо, всегда считает риски, – сейчас считала только вдохи между поцелуями.
Туман в голове стал гуще, сладковатее. Он пах яблоками, влажной землёй, костром – и ещё им: мужским, тёплым, острым. Запах кожи, железа, чего‑то терпкого, как травы.
«Это сон», – повторила я себе, как заклинание.
И тут же подумала: «Раз сон – значит, можно всё».
Я опустила руки ниже – по его груди, по животу, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. На коже – золотые узоры, тёплые, почти горячие, будто они не нарисованы, а горят изнутри. Я провела по одному завитку – и король втянул воздух так, будто я коснулась не рисунка, а нерва.
Он поймал мою руку.
Прижал к своей груди, удерживая там – не лаской, а властью. И я отчётливо почувствовала под ладонью биение его сердца – тяжёлое, уверенное, слишком человеческое для короля на троне… и всё же не совсем человеческое. В нём было что‑то древнее – как у леса, который растёт сотни лет и не спрашивает разрешения.
– Ты дрожишь.
– Отпусти, – соврала я.
Он не отпустил.
Он провёл губами по моей скуле, по линии челюсти – не поцелуи, а медленные, собственнические прикосновения, от которых по коже поднималась волна.
Когда его губы коснулись чувствительной точки под ухом, я не выдержала и тихо застонала. Звук утонул в шуме разговоров вокруг, но я всё равно заметила: кто‑то в стороне замолчал, будто прислушался. Кто‑то – наоборот – засмеялся слишком громко, слишком нарочито.
Зависть ощущалась кожей, даже не глазами.
Он будто почувствовал это тоже: его хватка на моём бедре стала железной – не больно, но выбраться невозможно – удерживая крепче. Ты здесь. Со мной.
Я не могла отстраниться. Не хотела. Руки сами потянулись к нему – я дернула за его кожаный ремень, сама не понимая, что делаю, просто ища хоть что‑то, за что можно уцепиться, что можно взять. Металлические кольца на пряжке тихо звякнули – и этот звук прострелил меня почти так же, как его пальцы, когда они проникли под белье окончательно.
Я выгнулась, спина прижалась к шероховатому дереву, и ветви шевельнулись, царапнув плечо едва заметно, будто лес тоже не хотел оставаться сторонним наблюдателем.
Он посмотрел вниз – туда, где его рука держала меня – и выругался тихо, на языке, которого я не знала, но смысл почувствовала кожей: нетерпение, голод, восхищение.
А потом он снова поцеловал меня – так, что я забыла, как дышать.
Я впилась пальцами в его волосы. Они были густые, жёстче, чем казались – медные пряди скользили между пальцами, тёплые от костра. Я потянула – проверяя, можно ли. Он не отстранился. Он издал короткий звук – почти довольный – и прижал меня ещё сильнее.
Пальцы под кружевом нагло коснулись меня там, где я была мокрой, горячей, готовой – медленно, смакуя.
Моё тело дёрнулось, затылок ударился о кору, и крик сорвался с губ – но его рот поглотил звук, заглушил, превратил в глубокий стон.
– Такая мокрая для меня. – Слова прозвучали как рычание – низкое, самодовольное. – И это всего лишь от поцелуев? – Он усмехнулся – тёмно, хищно. – Давно, да? Давно тебя никто так не трогал. Не заставлял дрожать. Не доводил до края.
Его палец проник внутрь, растягивая меня.
– Здесь... слишком много людей.
Я едва узнала собственный голос – хриплый, задыхающийся, жалкий.
Он застыл. Палец глубоко внутри, неподвижный, но его присутствие выжигало меня изнутри.
А потом засмеялся – низко, с тёмным наслаждением.
– Стесняешься их? – Палец медленно, мучительно медленно описал круг, и я чуть не взвыла. – Боишься, что услышат, как ты стонешь для меня? – Ещё один круг – слишком лёгкий и слишком глубокий одновременно. – Как умоляешь о большем?
Барабаны за спиной ударили снова – так громко, что земля под ногами задрожала. Не музыка. Призыв.
Я попыталась возразить, но он выбрал этот момент, чтобы толкнуть два пальца внутрь – глубоко, резко, без предупреждения – и слова растворились в стоне, который вырвался из горла помимо воли.
По поляне прокатился смех. Десятки голосов, мужских и женских, одобрительных, восхищённых.
– Вот и хорошо. – Каждый слог обжигал ухо, горячее дыхание скользило по шее. – Вот так. Пусть слышат.
Пальцы начали двигаться – неторопливо, размеренно, выводя меня из ума с каждым толчком. Большой палец нашёл центр удовольствия и надавил – и мир вспыхнул белым.
– Нет. – Я вцепилась в его плечи, пытаясь оттолкнуть, притянуть, не зная сама чего хочу. – Нет, здесь... они смотрят...
– Пусть смотрят. – Губы прошлись по моей шее, оставляя мокрый след. – Это праздник, смертная. Самайн. Ночь, когда завеса между мирами истончается, когда дикая магия правит, когда даже боги спускаются, чтобы насладиться плотскими удовольствиями.
Зубы сомкнулись на моём плече – сильно, на грани боли – и я выгнулась, задыхаясь.
– И если это твой сон, – продолжал он, не останавливая движений руки, – тогда почему бы и нет?
Барабаны гремели громче. Флейты взвились высоко, пронзительно. И голоса вокруг начали петь – низко, ритмично, слова на том языке, который я не понимала, но который отзывался где‑то в самой глубине, первобытно, древне.
Я открыла глаза – не помня, когда закрыла – и увидела.
Вокруг нас на поляне пары начали сливаться.