Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 432 из 947

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и странное.

Я нахмурилась.

– На празднике Самайна, судя по антуражу. – Я оглянулась на костры, на танцоров в костюмах, на столы с едой. – Впечатляющая постановка, должна признать. Костюмы особенно хороши. Откуда арендовали?

Тишина.

А потом – смех.

Сотни голосов взорвались одновременно – звонкие, весёлые, насмешливые. Они смеялись надо мной, над моими словами, над моим непониманием.

Мужчина на троне не смеялся. Он просто смотрел, и в янтарных глазах плясали искорки – не злые, скорее заинтригованные.

– Костюмы, – повторил он медленно, смакуя слово. – Арендовали.

Он поднялся.

Движение было текучим, неторопливым – как хищник, который решил, что пора закончить игру. Мышцы живота сократились, перекатились под загорелой кожей, покрытой рунами. Пальцы скользнули по подлокотникам трона – медленно, почти ласково – прежде чем он оторвался от сиденья.

Накидка соскользнула с плеч и упала на спинку трона тяжёлыми складками, оставив торс полностью обнажённым.

На запястьях – массивные наручи с янтарём. На шее – амулеты из резной кости, свисающие на сплетённых кожаных ремешках.

Он шёл медленно – не спеша, наслаждаясь каждым шагом, каждым моим вдохом, который становился всё быстрее.

Шаг. Ещё один.

Ближе.

Моё дыхание сбилось. Нутро сжалось – расплавленное, жадное, неправильное.

Я запрокинула голову, чтобы смотреть ему в лицо – боже, он был высоким, почти на две головы выше меня – и мгновенно пожалела об этом.

Вблизи его взгляд был ещё интенсивнее. Янтарь с огнём внутри, который выжигал каждую мысль, каждое слово, оставляя только пустоту и это странное, тянущее ощущение в животе.

– Скажи мне, смертная, – произнёс он тихо, склоняясь ближе. Запах усилился – осенние листья, дым, что‑то пряное и сладкое, что заставляло голову кружиться. – Ты правда думаешь, что это маскарад?

Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями.

– А что ещё? – выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Он улыбнулся, и улыбка на этот раз была настоящая, обнажающая белые зубы. Челюсть напряглась – едва заметно, но я видела. Ноздри раздулись, как у зверя, который учуял добычу.

– Тогда объясни мне вот что, – он поднял руку – изящную, с длинными пальцами, на которых поблёскивали золотые кольца, и пальцы сжались в подобие когтей – и щёлкнул.

И мир взорвался светом.

Не яркой вспышкой. Не ослепительным сиянием.

Нет.

Это было мягкое, золотистое свечение, которое разлилось от него волнами, окутало поляну, деревья, толпу и коснулось меня.

Я вздрогнула.

Воздух задрожал, как марево над раскалённым асфальтом. И все вокруг – каждый танцор, каждая маска, каждый костюм – изменились.

Женщина в маске совы, которая только что передавала меня в хороводе, сбросила её – но под ней не было человеческого лица. Глаза были слишком большими, круглыми, золотыми, без белков. Перья росли из кожи – не приклеенные, росли, настоящие, мягкие, вдоль линии челюсти, на лбу, спускаясь к плечам.

Мужчина с оленьими рогами повернул голову, и я увидела, что рога не надеты на маску. Они росли из его черепа – настоящие, костяные, ветвящиеся, покрытые бархатом молодых побегов.

Девушка с венком из рябины улыбнулась мне через поляну, и кожа её лица была зеленоватой, покрытой тонким узором из листьев, как татуировка, но не нарисованная – часть её.

– Что за... – прошептала я, глядя на толпу, которая больше не казалась толпой людей в костюмах.

Руки задрожали. Пальцы сжались в кулаки – так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы.

Это галлюцинации. Вино было отравлено. Или я упала в лесу, ударилась головой, и сейчас лежу без сознания где‑то между деревьями, а это всё предсмертный бред.

Но они смотрели на меня. Десятки, сотни нечеловеческих глаз, светящихся в темноте.

Ноги попятились сами – один шаг назад, потом ещё – инстинкт, древний и животный, кричал: беги, беги, беги.

Я остановилась.

Силой вдавила босые пятки в грязь и заставила себя замереть.

Мейв О'Коннор не бежит. Ни от кого. Даже от... чего бы это ни было.

Сердце колотилось так, что грудь болела. Руки дрожали – предательски, унизительно. Я спрятала их за спиной, сцепив пальцы так крепко, что суставы побелели. Но я стояла.

Подняла подбородок. Встретила взгляды этих нечеловеческих глаз – один за другим, не отводя, не моргая.

Я не боюсь.

Я не боюсь.

Боже, я боюсь.

– Добро пожаловать в Подгорье, смертная, – произнёс голос за спиной, бархатный и насмешливый.

Я резко обернулась.

Король стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела, запах осени, исходящий от него. Корона на голове светилась мягким золотым сиянием, отбрасывая блики на его лицо.

И уши.

Я раньше не заметила их из‑за волос, но сейчас – когда он стоял так близко, когда свет падал под правильным углом – я увидела.

Они были заострёнными.

Не просто оттопыренными, не деформированными. Изящно заострёнными, вытянутыми, поднимающимися вверх над головой, как у эльфов из сказок, которые мне читала тётка.

Пульс застучал в ушах – громко, оглушительно, заглушая всё остальное.

– Это... – начала я, но голос сорвался.

– Реальность? – подсказал он, склоняя голову набок, и острые уши слегка дёрнулись – как у кота, который прислушивается к звуку. – Да, смертная. Это реальность.

Он сделал шаг ближе, и я отступила – инстинктивно, не думая – но спина упёрлась во что‑то твёрдое. Ствол дуба.

Он положил ладонь на кору рядом с моей головой – медленно, не торопясь, давая мне время увидеть каждое движение. Пальцы раскрылись, прижались к стволу, мышцы предплечья напряглись. Вторая рука легла с другой стороны, загоняя в угол, не касаясь, но окружая.

Клетка из плоти и силы.

– Ты выпила наше вино, – прошептал он, и дыхание коснулось моей щеки, тёплое, пахнущее мёдом. Его грудь оказалась в нескольких дюймах от моей – так близко, что я чувствовала каждый удар его сердца, каждое напряжение мышц, каждую волну жара, исходящую от кожи.

– Ты танцевала в нашем хороводе. Ты пересекла границу между мирами в ночь Самайна, когда завеса тоньше всего.

Его взгляд впился в мой, пронзительный, без пощады. Зрачки расширились – чёрные омуты в янтарном море.

– И теперь, смертная, ты должна заплатить, – выдохнул он, и голос стал ниже, темнее, вибрировал где‑то в груди.