Страница 431 из 947
Он вырастал из самой земли – живой, древний, сплетённый из корней, ветвей и чего‑то ещё, что я не могла разглядеть в мерцающем свете костров. Ствол дуба за ним был так широк, что казался частью трона, или трон был частью дерева – граница между ними терялась, размывалась, становилась единым целым.
Резьба покрывала каждый сантиметр – руны, спирали, переплетённые узоры из листьев и виноградных лоз, животных и птиц, которые, казалось, двигались в отблесках пламени. Олени с ветвящимися рогами. Лисы с хитрыми мордами. Вороны с распахнутыми крыльями. Всё это вилось, сплеталось, перетекало одно в другое, создавая узор настолько сложный и прекрасный, что глаза болели, пытаясь проследить хотя бы одну линию до конца.
И на этом троне сидел мужчина.
Я замерла посреди танца, забыв о музыке, о хороводе, о руках, которые пытались потянуть меня дальше.
Он сидел, откинувшись на спинку трона, ноги широко расставлены в позе абсолютной уверенности – властной, расслабленной, почти вызывающей. От неё перехватывало дыхание. Голова слегка склонена набок, как у хищника, который наблюдает за добычей, но не спешит наброситься – потому что знает: она никуда не денется.
Одежда была минимальной – на бёдрах узкая повязка из выделанной кожи, расшитая символами, которые пульсировали золотом в свете костров. Торс обнажён, покрыт рунами от запястий до живота – древние знаки, впаянные в плоть, светились алым и золотым. Поверх плеч – накидка из ткани цвета осени, тяжёлая, переливающаяся оттенками заката – от бледно‑золотого до глубокого багрового, ниспадающая складками на спинку трона.
На голове корона. Сплетённая из рябиновых ветвей, усыпанных алыми ягодами, перевитых дубовыми листьями и чем‑то ещё – может, золотыми нитями, может, светом, застывшим в форме.
Волосы – тёмные, цвета осеннего мёда с проблесками золота и меди – падали на плечи волнами, обрамляя лицо, которое было...
Господи.
Которое не могло принадлежать человеку – слишком точёное, слишком совершенное, как статуя, что ожила и сошла с пьедестала.
Выступающие скулы. Резкая линия челюсти. Губы, чувственные и жестокие одновременно, сейчас изогнутые в лёгкой, насмешливой полуулыбке. Нос с лёгкой горбинкой, который должен был бы портить лицо, но вместо этого делал его интереснее, опаснее.
И глаза.
Даже через дым, через мерцающий воздух, через всю поляну, разделявшую нас, я видела их.
Янтарные.
Не карие. Не золотые. Янтарные – цвета застывшей смолы с огнём внутри, пронзительные, как взгляд ястреба, который видит каждую мелочь, каждую слабость, каждую тайну.
И эти глаза смотрели прямо на меня.
Сердце пропустило ещё удар.
Я стояла посреди поляны, посреди танцующей толпы, с растрёпанными волосами, расстёгнутой блузкой, порванными чулками, босыми ногами в грязи – и не могла отвести взгляд.
Он не шевелился. Просто смотрел.
И в этом взгляде было что‑то – тяжёлое, горячее, первобытное – что проникало под кожу, оседало в животе расплавленным свинцом, заставляло нутро сжиматься от чего‑то, что было слишком близко к страху, но совсем не было страхом.
Я сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту.
Кто он?
Организатор? Актёр? Какой‑то богатый эксцентрик, который устраивает языческие праздники для развлечения?
Но даже пока я формулировала эти мысли, что‑то внутри – глубоко, там, где кончается разум и начинается инстинкт – кричало, что это неправда.
Что он не играет роль.
Что он и есть тот, за кого себя выдаёт.
Король.
Музыка вокруг стихла – не резко, но постепенно, как отлив. Барабаны замедлили темп, флейты затихли, голоса смолкли один за другим. Танцоры вокруг меня отступили, расступились, образуя живой коридор между мной и троном.
На поляну опустилась тишина – плотная, звенящая, полная ожидания.
Я стояла одна посреди круга из сотен лиц, которые смотрели на меня. Костры горели ярче, отбрасывая длинные тени, которые дрожали и вытягивались, как живые.
И он всё ещё смотрел.
Полуулыбка на губах углубилась – не сильно, едва заметно, но я видела. Он был доволен.
Чем?
Мой приход развлёк его? Я – развлечение? Шут, который забрёл на праздник в деловом костюме?
Злость вспыхнула, горячая и неожиданная, прожигая остатки дурмана от напитка.
Я выпрямилась, расправив плечи, подняв подбородок. Если он ждёт, что я опущу взгляд, сожмусь, отступлю – ошибся адресом.
Мейв О'Коннор не прогибается. Ни перед кем.
Я сделала шаг вперёд.
Потом ещё один.
Толпа молчала. Только треск костров, только шелест ветра в кронах дубов над головой.
Я шла через поляну – медленно, не спеша, держа спину прямо, глядя ему в глаза. Каждый шаг отдавался в ушах – тук‑тук‑тук – громче барабанов, которые только что гремели.
Десять метров. Пять. Три.
Я остановилась у подножия возвышения, на котором стоял трон.
Вблизи он был ещё более внушительным. Резьба вилась так сложно, что глаза не могли удержать ни одного узора – они перетекали, сдвигались, менялись, как будто трон был живым. Воздух вокруг был плотнее, теплее, насыщенный запахом осенних листьев, спелых яблок, дыма и чего‑то пряного, дурманящего.
Но трон был лишь фоном.
Всё внимание поглощал мужчина, сидящий на нём.
Возраст? Сложно сказать. Лицо было молодым – может, тридцать, может, чуть больше – но в глазах была древность. Что‑то старое, усталое и бесконечное одновременно.
И эти глаза сейчас смотрели на меня с лёгким любопытством, как на диковинную зверушку, которая забрела на территорию хищника.
– Ну что ж, – произнёс он, и голос был низким, бархатным, с лёгким акцентом, которого я не могла определить. Не ирландский. Не британский. Что‑то другое, старое, как сам язык. – Похоже, у нас гостья.
Он говорил негромко, но голос разнёсся по всей поляне, отразился от деревьев, заполнил пространство.
Я сжала челюсти, сдерживая первую реакцию – огрызнуться. Вместо этого я изобразила лёгкую, вежливую улыбку – ту самую, которой встречала клиентов, думающих, что могут меня обвести вокруг пальца.
– Похоже, я случайно попала на частную вечеринку, – сказала я ровно. – Прошу прощения за вторжение. Укажите мне дорогу обратно, и я уйду.
Он наклонил голову чуть сильнее, медные волосы скользнули по плечу, и полуулыбка стала шире.
– Дорогу обратно? – переспросил он, и в голосе послышалась насмешка, лёгкая, как перышко, но острая, как лезвие. – Смертная, ты же понимаешь, где оказалась?
Смертная.