Страница 393 из 947
– Но теперь ты знаешь. Теперь мы оба знаем.
Он взял мои руки в свои – тёплые, сильные, мозолистые от меча.
– Триста лет я был один, сестрёнка. Думал, что я последний. Что семья потеряна навсегда. А ты здесь. Живая и рядом.
Я сжала его руки в ответ, и слёзы потекли по щекам – горячие дорожки, что невозможно остановить.
– Я не понимаю, – прошептала я, и голос задрожал. – Если это было триста лет назад… как мне может быть двадцать пять? Я помню мать. Её лицо, голос. Как она пела мне колыбельные, пахла лавандой и дымом. Она умерла, когда мне было десять. Пятнадцать лет назад. Не триста.
Алистор замер.
Несколько секунд он смотрел на меня, и в серебряных глазах плясали эмоции – удивление, непонимание, лихорадочный анализ, словно пытался сложить разбитую мозаику.
Потом медленно покачал головой.
– Не знаю, – признал он тихо, и голос прозвучал странно – беспомощно, незнакомо для него. – Честно? Понятия не имею, как это возможно.
Он сжал мои руки крепче, почти до боли.
– Магия памяти, гламур, какая‑то древняя сила, что наша мать использовала, чтобы спрятать тебя… я не знаю. Но придёт время, и этот пазл встанет на место. Рано или поздно мы узнаем правду.
Голос стал тверже, каждое слово – клятва.
– А пока – это неоспоримо. Ты моя сестра. Кровь к крови. Магия к магии. Земля узнала тебя. Я узнал тебя. Всё остальное – детали, которые разберём после.
Голос дрожал, срывался на последних словах.
– И я не отпущу тебя…. Никогда.
– И я тебя не отпущу, – прошептала я. – Брат.
Слово прозвучало странно, незнакомо – но правильно. Так правильно, что магия отозвалась в груди тёплой волной, золотым светом, что вспыхнул между нами. На мгновение я увидела её – тонкую золотую нить, протянувшуюся от моего сердца к его, пульсирующую в такт нашим ударам. Кровная нерушимая связь.
Алистор притянул меня в объятия, прижал крепко, и я уткнулась лицом в его плечо. Он пах дымом костра, осенним ветром и чем‑то диким, необузданным – магией Лиса, что жила в его крови.
Мы сидели так несколько минут – двое, кого разлучили триста лет назад, воссоединившихся сейчас.
Потом он отстранился, вытер слезу с моей щеки большим пальцем – осторожно, нежно.
– Рован, – произнёс он тихо, и голос дрожал. – Наш отец. Он не знает, что мы живы.
Я сглотнула, и горло саднило.
– Триста лет он думает, что потерял нас?
– Да, – подтвердил Алистор, и в голосе прозвучала боль – глубокая, старая, как незаживающая рана. – Я много раз сталкивался с ним. Холодный, закрытый, словно что‑то внутри умерло вместе с нами, и он просто существует – пустая оболочка короля.
Он встретил мой взгляд.
– Я хотел прийти к нему, сказать правду, но боялся. Что если он не поверит? Что если решит, что я самозванец, пришедший за троном? Даже когда стал королём Света.
Я сжала его руку крепко и решительно.
– Мы пойдём к нему вместе, – сказала я твёрдо. – Когда всё закончится. Когда спасём Оберона. Мы скажем Ровану правду.
Алистор усмехнулся – по‑лисьи, с хищным блеском в глазах, и на губах расцвела та самая улыбка, что обещала хаос.
– Вместе, – согласился он. – Как и должно быть.
Он поднялся, потянул меня за руку.
– Но сначала этот невыносимый, заносчивый, самовлюблённый идиот.
Голос стал язвительнее.
– Серьёзно, сестрёнка, из всех фейри в Подгорье ты выбрала Короля Лета? Того самого, кто тысячу лет правил с таким высокомерием, что даже другие короли закатывали глаза? Который считал себя центром вселенной и требовал, чтобы все падали ниц?
Я скрестила руки на груди.
– Ты закончил?
– Нет, – усмехнулся он. – Я только начал. Потому что когда я вытащу этого напыщенного павлина из беды, он будет мне должен. И я намерен напоминать ему об этом каждый проклятый день.
Голос стал мягче, но насмешка никуда не делась.
– Но раз уж ты влюбилась в этого высокомерного мерзавца… придётся спасать.
Я фыркнула.
– Как благородно с твоей стороны.
Алистор расхохотался – звонко, искренне.
– Благородство – не моя сильная сторона, сестрёнка. Но ты – моя сильная сторона. Так что да, вытащим твоего короля.
Он направился к двери.
– Но сначала завтрак. За едой всё мне расскажешь.
Алистор распахнул дверь и через мгновение в комнату вошло четверо слуг, и каждый из них нёс поднос, буквально ломящийся от еды.
Фрукты, свежий хлеб, сыр, мясо, выпечка. Всё это появилось передо мной, и острый голод, о котором я почти забыла, проснулся с болезненной силой.
Я попыталась возразить, но Алистор просто скрестил руки на груди и посмотрел на меня тем взглядом, который не терпел споров.
Пришлось сдаться.
Я ела молча, методично, пока тело не перестало дрожать от истощения. Только когда я откинулась на подушки с тихим выдохом, Алистор подался вперёд в кресле. Вся его прежняя небрежность испарилась в одно мгновение. Локти легли на колени, серебряные глаза прикованы ко мне с хищной сосредоточенностью.
И я всё ему рассказала.
Про темницу, где каменные стены источали сырость и холод, а единственным светом были призрачные грибы на потолке. Про то, как Морриган пришла ко мной сначала под гламуром Сиэллы, идеально прекрасной фейри с серебряными волосами и фиалковыми глазами. А потом сбросила маску и показала настоящее лицо, изуродованное столетиями ненависти и боли. Согбенную старуху с морщинистой кожей и мутными глазами, в которых всё ещё горел огонь безумной любви.
Я рассказала про её план мести, который зрел семьсот лет. Про то, как она любила Оберона когда‑то, когда была молодой и красивой. Как забеременела от него и потеряла ребёнка. Как он ушёл, оставив её одну с этой болью, что со временем превратилась в яд, разъевший душу изнутри.
Про Печати Изгнания, которые она сама выжгла на спине Оберона древней магией Бездны Забвения. Про то, что она выкинула его в мир смертных, лишённого силы, обречённого на человеческую жизнь.
Про половинки душ. Древнюю легенду, забытую даже фейри, о том, что Древние Боги когда‑то благословляли избранных, связывая их невидимыми нитями.
Я рассказала про артефакты. Ловушку, в которую мы попались с первого дня. Она направляла нас, шептала подсказки, толкала вместе. Каждое приключение, каждая опасность укрепляли нашу связь. А мы собственными руками собирали артефакты, единственные вещи, способные снять Печати Изгнания. Чтобы она потом могла уничтожить их. Все три. И обречь Оберона на смертную жизнь навечно.