Страница 388 из 947
Музыка заиграла снова – весёлая, ликующая. Сиэлла протянула руку Оберону.
И он взял её.
Они начали танцевать.
Плавно, изящно, идеально синхронно, будто отрепетировали это тысячу раз. Платье Сиэллы развевалось вокруг них, серебрилось при свете свечей. Она смотрела на него снизу вверх, улыбалась той самой нежной, застенчивой улыбкой.
А он смотрел на неё.
Только на неё.
Золотые глаза, полные обожания. Улыбка, мягкая и тёплая. Рука на её талии – бережная, защитная.
Что‑то внутри меня сломалось окончательно и бесповоротно.
Слёзы хлынули потоком. Горячие, жгучие, размыли всё перед глазами, но я не отвела взгляд. Продолжала смотреть, как он танцует с ней. Как смотрит на неё. Как толпа аплодирует. Как Сиэлла улыбается той самой триумфальной, хищной улыбкой.
Два дня.
Всего два гребаных дня.
А я здесь. В этой камере. За решёткой, которую не могу открыть. В сотнях миль от него.
Беспомощная и бесполезная.
Сломленная.
– Оберон, – прошептала я, и голос сорвался в рыдание. – Прости меня… прости…
Зеркало вспыхнуло ярким серебристым светом, и образ начал растворяться – медленно, неохотно, словно хотело показать мне ещё больше, заставить страдать ещё сильнее.
Последнее, что я увидела, прежде чем видение исчезло окончательно, было его лицо.
Живое, улыбающееся, счастливое.
Но не для меня.
А потом осталась только тьма, в камере, что пахла плесенью и отчаянием.
С разбитым сердцем и окровавленными руками.
И никакой надеждой.
***
Время потеряло смысл во тьме этой камеры.
Я не знала, сколько ещё прошло времени. Знала только холод камня под щекой и собственное дыхание, рваное и хриплое, жалкое эхо того, кем я была раньше.
Жажда была хуже голода, хуже боли, хуже одиночества.
Горло пересохло так, что каждый вдох царапал изнутри, оставлял кровавый привкус на языке. Губы потрескались, и когда я провела по ним языком, почувствовала металл крови – единственную влагу, что осталась в этом проклятом месте.
Тело давно перестало слушаться. Руки онемели до локтей, пальцы не шевелились, будто их и не было вовсе. Голова гудела глухой, давящей болью, что пульсировала в висках в такт сердцебиению. Ноги… я не чувствовала ног. Не чувствовала ничего, кроме ледяного холода, что забирался под кожу, оседал в костях, превращал меня в статую из плоти и отчаяния.
Может, я умираю.
Мысль пришла тихо, почти мирно, и я не испугалась её. Может, это и к лучшему. Может, просто закрыть глаза, перестать бороться, позволить темноте забрать меня туда, где не будет больше боли. Где не будет видений Оберона, целующего другую. Где не будет этой пустоты в груди, что разрасталась с каждым вдохом.
Два дня.
Всего два гребаных дня до свадьбы.
Но какая разница, если я не доживу до завтра?
И тогда воздух в камере дрогнул – едва заметно, словно сама тьма вздохнула с сожалением.
Я не пошевелилась. Мне было всё равно.
– Упрямая до последнего, – произнёс голос, и в этот раз в нём не было издёвки. Не было игривых загадок или насмешливых предложений. Только что‑то похожее на… уважение. – Сломала руны самой Морриган голыми руками за одну ночь. Впечатляюще. Глупо, но впечатляюще.
– Отвали, – еле слышно выдохнула я в пол, хриплым шёпотом.
По камере прокатился тихий смешок, мягкий, почти тёплый.
– Знаешь что, Видящая? – голос стал задумчивым, словно он поворачивал меня в руках, рассматривая со всех сторон. – Ты мне нравишься. Ты не продалась. Не согласилась на сделку, даже когда должна была, даже когда это был единственный выход. Даже когда умираешь в одиночестве. Это… редкость. Очень, очень редкая.
Я не ответила. Сил не осталось даже на злость, даже на то, чтобы открыть глаза и посмотреть в пустоту, откуда доносился этот голос.
– Так и быть, – произнёс он медленно, растягивая слова, словно принимал решение прямо сейчас. – Бесплатно. Без долгов, без цены, без обязательств. Просто потому, что ты это заслужила.
Сердце дрогнуло – слабо, неуверенно – но я не позволила надежде разгореться. У меня не было сил даже на надежду.
– Что? – выдохнула я, и это одно слово вытянуло последние остатки энергии из изломанного тела.
– Ты сломала их магию, – сказал голос мягко, почти нежно. – Но забыла о своей.
В воздухе повисла пауза, тяжёлая и звенящая.
Я попыталась понять, заставить мозг работать сквозь пелену слабости и боли, но мысли плыли, расползались, не складывались в смысл. Слова были там – близко, почти на кончике языка – но ускользали, как вода сквозь пальцы.
– Ты ищешь снаружи то, что внутри тебя, – произнёс голос нараспев, декламируя древнюю загадку, что звучала знакомо, будто я слышала её когда‑то давно, в другой жизни.
Я попыталась нахмуриться, но даже лицевые мышцы не слушались.
– Что… это… значит? – с трудом выдавила я, делая паузу между словами, чтобы перевести дыхание, чтобы не захлебнуться собственной слабостью.
– Земля помнит своих детей, – продолжил голос, игнорируя вопрос. – Корни тянутся к корням. Кровь зовёт кровь.
– Не… понимаю, – прохрипела я, и отчаяние вернулось волной – острое, беспощадное, всепоглощающее. Слёзы жгли глаза, но даже плакать не было сил.
– Думай, – голос стал тише, словно удалялся в глубины камеры, растворялся в темноте. – Когда придёт время. Когда отчаяние станет достаточно сильным, чтобы сломать последние барьеры. Когда ты перестанешь бояться того, кто ты есть на самом деле.
– Подожди, – попыталась я крикнуть, но вышел лишь хриплый шёпот, едва слышный даже мне самой. – Объясни… пожалуйста…
Но голос рассмеялся в последний раз – тихо, звонко, и в смехе этом слышалась печаль, будто он сожалел о чём‑то.
– Подумай, принцесса опавших листьев, – прошептал он, и звук растворился в темноте, оставив только эхо. – Подумай, кто ты. И всё станет ясно.
Тишина опустилась снова – холодная, пустая, безнадёжная.
А я лежала на камне и пыталась дышать сквозь боль, пыталась думать сквозь туман в голове.
Корни. Земля. Кровь.
Что это значит?
Но мозг отказывался работать. Слабость затягивала обратно в темноту, обещая покой, обещая забвение.
Я закрыла глаза.
Может, просто сдаться. Перестать бороться. Позволить этому месту забрать меня окончательно.
Но слова не давали покоя, крутились в голове, словно заклинание.
Корни тянутся к корням. Кровь зовёт кровь.
Что он имел в виду?
Земля помнит своих детей.