Страница 382 из 947
– И скажите моей матери, – добавил он тише, но каждое слово падало как удар молота, – я согласен. Нечего тянуть. Завтра объявим о помолвке. Через три дня – свадьба. Пусть готовится.
Тишина повисла, тяжёлая и звенящая.
Один из стражников – старший, – ударил кулаком в грудь.
– Как прикажете, Ваше Величество.
Оберон развернулся и пошёл прочь по коридору медленно, тяжело, волоча ноги, словно каждый шаг давался через силу.
Спина была прямой, плечи расправлены.
Но я видела.
Видела, как пальцы дрожат. Как голова слегка опущена. Как шаги неровные, словно он шёл сквозь густой туман, не видя дороги.
Видела короля, что уходил, оставляя за собой кровавые следы.
***
Картинка в зеркале потемнела.
Рябь прошла по поверхности, обратная и затягивающая, словно болотная вода, что втягивает жертву в бездонную глубину. Свет угас, формы растворились и размылись, превратились в серую пелену.
Зеркало снова стало матовым, тёмным и пустым.
Но руны на раме продолжали пульсировать медленно и мерно, как сердцебиение умирающего. Тусклый свет подрагивал, отбрасывая жуткие тени на стены камеры, что казались живыми, что тянулись ко мне костлявыми пальцами.
Холод исходил от зеркала, не обычный, а магический, древний. Он пополз по полу, коснулся моих ног и поднялся выше, обвился вокруг лодыжек, коленей, бёдер, словно живой, словно змея, что медленно душит добычу.
Запах… боги, запах.
Затхлость, плесень и что‑то гниющее, разлагающееся, мёртвое. Словно зеркало стояло здесь тысячи лет, впитывая страдания тех, кто смотрел в него, питаясь их болью, их отчаянием.
Тошнота подкатила к горлу резко, жгуче. Желудок скрутился в болезненный узел, кислота обожгла пищевод.
Но я едва это замечала.
Я стояла в камере, вцепившись в раму закоченевшими пальцами, и не могла дышать.
Грудь сжалась так сильно, что рёбра затрещали, готовые сломаться. Воздух застрял в горле, превратился в битое стекло, что резало, жгло, душило. Сердце билось слишком быстро, слишком громко, слишком яростно, словно пыталось вырваться из груди и добраться до него, до Оберона, сквозь миры и расстояния.
Слёзы жгли глаза и застилали зрение, текли по щекам горячими ручьями, бесконтрольные и бесполезные. Капали на каменный пол, оставляя тёмные пятна, что расплывались, словно чернильные кляксы.
– Оберон, – прошептала я в пустоту камеры, и голос сорвался в рыдание, захлёбывающееся и отчаянное. – Оберон, прости… это была не я… это была не я…
Слова застряли в горле, задушенные слезами, что не хотели останавливаться.
Я прижалась лбом к холодной поверхности зеркала, и всё тело затряслось мелко и судорожно, словно меня лихорадило.
Колени подогнулись, и я медленно сползла на пол, не отпуская рамы. Пальцы сжимали дерево так сильно, что кости заныли, но я не могла отпустить.
Не могла.
Потому что если отпущу, то потеряю последнюю связь с ним.
Я видела его лицо. Видела боль. Видела, как он стоял на коленях, как тянулся к ней, как рыдал.
Видела, как губы шевельнулись, произнося те слова, что разбили меня окончательно.
«Я люблю тебя».
Он сказал это.
Наконец‑то сказал.
И я слышала. Слышала каждое слово, каждую интонацию, каждый изгиб боли в его голосе.
– Я люблю тебя, – прошептала я в темноту камеры, и голос эхом отразился от каменных стен. – Я люблю тебя, Оберон… я люблю тебя так сильно, что это разрывает меня… я тебя люблю… И я обещаю, что не сдамся. Что не сломаюсь. Что найду способ вернуться, даже если это будет последнее, что я сделаю в этой жизни.