Страница 363 из 947
Они разорвали воздух между ними, и я наблюдала, как Сиэлла физически согнулась, словно он вонзил ей в грудь нож.
– Прости, Сиэлла, – продолжил он, и связь пульсировала его болью, не от того, что он сказал, а от необходимости это сказать. – Но это правда. Я не любил тебя тогда. Ты была приятной компанией, да. Прекрасной, остроумной. Я наслаждался нашими днями вместе. Но любви не было. Не той любви, о которой ты говоришь. Не той, что создаёт жизнь.
Узы между нами трепетали: золото, смешанное с чем‑то отчаянным, хаотичным. Его эмоции разливались по моим венам – паника, ярость, замешательство.
– Моя магия не сплеталась с твоей. Я не призывал благословение Древних. Это был просто секс, Сиэлла. Приятный, да. Но не священный.
Аэлиана вскрикнула от возмущения и прижала руку к груди.
– Оберон! Как ты смеешь говорить такое! Перед всем двором, перед матерью своего ребёнка…
– Я смею говорить правду, – он повернулся к ней, и его взгляд был твёрдым. – И правда в том, что это дитя не может быть моим.
Тишина упала, как топор.
Сиэлла покачнулась, и Элдрик рванулся к ней, подхватывая за локоть, прежде чем она упала. Её лицо было белым, как мел, губы подрагивали, но она не издала ни звука.
Она просто смотрела на Оберона, и в её взгляде было столько боли, столько разбитой надежды, что даже я почувствовала, как что‑то сжимается в груди.
Королева‑мать дышала тяжело, и её руки сжались в кулаки.
– Ты обвиняешь её во лжи? – процедила королева. – Дочь Дома Шиповника, одного из старейших и благороднейших родов? Ты обвиняешь целителей Летнего Двора, фейри, которые служили нашей семье тысячелетиями, в обмане?
– Я не обвиняю никого, – сказал Оберон устало. – Я просто говорю, что этот ребёнок не может быть моим. Физически, магически невозможно.
– Тогда объясни, – вмешался Элдрик тихо, всё ещё поддерживая Сиэллу. Его взгляд метнулся между братом и рыдающей фейри. – Объясни, как она могла забеременеть через месяц после того, как была с тобой, если не от тебя? Сиэлла не… она не из тех, кто…
Он не закончил, но все поняли.
Оберон провёл рукой по лицу, и я заметила, как его пальцы трясутся.
– Я не знаю, – сказал он, и золотой знак транслировал его отчаяние, его замешательство. – Но это не я.
– Не ты, – повторила Аэлиана, и её голос был ядом. – Конечно. Как удобно. Наследник наконец появляется после тысячелетия ожидания, и ты отрекаешься от него. От своего сына. От своей крови.
Она сделала движение к нему, и в её глазах горел огонь.
– Ты думаешь, я не вижу, что происходит? Ты думаешь, я слепа? Эта смертная отравила твой разум! Эта… эта наёмница с её дерзостью и претензиями заставила тебя забыть, кто ты есть!
Её взгляд метнулся ко мне – острый, полный ненависти.
– Она стоит здесь, в стенах моего дворца, на семейном завтраке, словно имеет право находиться рядом с тобой, и ты отрекаешься от своего законного наследника ради этой смертной девки!
– Это не из‑за неё, – начал Оберон, но Аэлиана не слушала.
– Сиэлла благородна! Она чиста! Она достойна быть королевой Летнего Двора! А ты выбираешь смертную шлюху…
– ХВАТИТ.
Рык Оберона сотряс галерею. Он рванулся вперёд, и даже без магии, даже с Печатями на спине, его присутствие обрушилось на всех, как удар. Воздух сгустился, и все замерли.
– Никогда, – процедил он, и его голос был смертельно тихим, – никогда не говори о ней так. Никогда!
Знак пылал на моём запястье – его ярость, его защита, его абсолютная готовность уничтожить любого, кто посмеет оскорбить меня.
И это… это было хуже всего.
Потому что он защищал меня. Отстаивал моё место рядом с ним.
Но это не меняло фактов.
Я стояла у стены, невидимая для всех, кроме Алистора, и смотрела на эту сцену. Смотрела, как Сиэлла плачет и прижимает руки к животу, где рос ребёнок. Видела, как лицо Аэлианы искажается от гнева и отчаяния. Наблюдала, как Оберон стоит один против всех, его аура пылает яростным золотом, но в его глазах – растерянность, страх, сомнение.
И что‑то внутри меня, что‑то хрупкое, что я даже не знала, что существует, что я старалась не замечать все эти дни, треснуло и рассыпалось в пыль.
Потому что даже если он отрицал, даже если не верил, даже если его магия кричала «невозможно», факт оставался фактом. Он был с ней четыре месяца назад. Три дня и три ночи в его постели, в его объятиях. А теперь она носила под сердцем ребёнка.
Его или нет – какая разница? Двор поверит. Королева поверит. Все поверят. Потому что фейри верят в чудеса, в благословения Древних, в силу любви, способную преодолеть законы магии.
А я? Я была никем. Смертной наёмницей с временной сделкой и ещё более эфемерным местом в его постели. Девушкой, что влюбилась, когда не должна была. Той, что поверила, что метка на запястье означает нечто большее. Той, что забыла главное правило выживания: никогда не отдавай сердце тому, кто способен его уничтожить.
Золото дёрнулось на запястье – слабый импульс, словно он почувствовал сдвиг в моих мыслях. Словно связь между нами натянулась, как тетива перед выстрелом, и предупреждала.
Я развернулась и вышла из галереи. Шаги были беззвучны на мраморе – лёгкие, призрачные, отточенные годами работы в тенях. Никто не обернулся. Никто не окликнул.
Оберон спорил с матерью, и его голос переходил на рык. Сиэлла плакала в объятиях Элдрика. Алистор наблюдал за разворачивающейся драмой с непроницаемым лицом. А я просто исчезла – как и положено смертной в жизни бессмертных.
Связь пульсировала всё слабее, пока я удалялась по коридору: золото угасало под кожей и оставляло лишь пустоту и холод. Я не оглянулась. Ни разу.
***
Я не помнила, как добралась до своих комнат.
Коридоры дворца проносились мимо – бесконечная роскошь из мрамора и золота, гобелены, изображающие битвы и пиры, высокие окна, сквозь которые лился утренний свет. Всё это размывалось в единое пятно, пока я шла быстрее, быстрее, почти бежала.
Метка на запястье больше не пылала.
Она затихла до слабого, едва ощутимого пульса – словно связь между нами истончилась, растянулась на пределе прочности. Я чувствовала его где‑то далеко, в галерее, чувствовала хаос его эмоций – ярость, отчаяние, замешательство – но всё это было приглушённым, отдалённым.
Будто я уже уходила из его жизни.
Дверь моих покоев захлопнулась за мной с глухим стуком, и я прислонилась к ней спиной, закрывая глаза и дышала. Просто дышала, пока сердце не перестало бешено колотиться в груди.