Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 363 из 947

Они разорвали воздух между ними, и я наблюдала, как Сиэлла физически согнулась, словно он вонзил ей в грудь нож.

– Прости, Сиэлла, – продолжил он, и связь пульсировала его болью, не от того, что он сказал, а от необходимости это сказать. – Но это правда. Я не любил тебя тогда. Ты была приятной компанией, да. Прекрасной, остроумной. Я наслаждался нашими днями вместе. Но любви не было. Не той любви, о которой ты говоришь. Не той, что создаёт жизнь.

Узы между нами трепетали: золото, смешанное с чем‑то отчаянным, хаотичным. Его эмоции разливались по моим венам – паника, ярость, замешательство.

– Моя магия не сплеталась с твоей. Я не призывал благословение Древних. Это был просто секс, Сиэлла. Приятный, да. Но не священный.

Аэлиана вскрикнула от возмущения и прижала руку к груди.

– Оберон! Как ты смеешь говорить такое! Перед всем двором, перед матерью своего ребёнка…

– Я смею говорить правду, – он повернулся к ней, и его взгляд был твёрдым. – И правда в том, что это дитя не может быть моим.

Тишина упала, как топор.

Сиэлла покачнулась, и Элдрик рванулся к ней, подхватывая за локоть, прежде чем она упала. Её лицо было белым, как мел, губы подрагивали, но она не издала ни звука.

Она просто смотрела на Оберона, и в её взгляде было столько боли, столько разбитой надежды, что даже я почувствовала, как что‑то сжимается в груди.

Королева‑мать дышала тяжело, и её руки сжались в кулаки.

– Ты обвиняешь её во лжи? – процедила королева. – Дочь Дома Шиповника, одного из старейших и благороднейших родов? Ты обвиняешь целителей Летнего Двора, фейри, которые служили нашей семье тысячелетиями, в обмане?

– Я не обвиняю никого, – сказал Оберон устало. – Я просто говорю, что этот ребёнок не может быть моим. Физически, магически невозможно.

– Тогда объясни, – вмешался Элдрик тихо, всё ещё поддерживая Сиэллу. Его взгляд метнулся между братом и рыдающей фейри. – Объясни, как она могла забеременеть через месяц после того, как была с тобой, если не от тебя? Сиэлла не… она не из тех, кто…

Он не закончил, но все поняли.

Оберон провёл рукой по лицу, и я заметила, как его пальцы трясутся.

– Я не знаю, – сказал он, и золотой знак транслировал его отчаяние, его замешательство. – Но это не я.

– Не ты, – повторила Аэлиана, и её голос был ядом. – Конечно. Как удобно. Наследник наконец появляется после тысячелетия ожидания, и ты отрекаешься от него. От своего сына. От своей крови.

Она сделала движение к нему, и в её глазах горел огонь.

– Ты думаешь, я не вижу, что происходит? Ты думаешь, я слепа? Эта смертная отравила твой разум! Эта… эта наёмница с её дерзостью и претензиями заставила тебя забыть, кто ты есть!

Её взгляд метнулся ко мне – острый, полный ненависти.

– Она стоит здесь, в стенах моего дворца, на семейном завтраке, словно имеет право находиться рядом с тобой, и ты отрекаешься от своего законного наследника ради этой смертной девки!

– Это не из‑за неё, – начал Оберон, но Аэлиана не слушала.

– Сиэлла благородна! Она чиста! Она достойна быть королевой Летнего Двора! А ты выбираешь смертную шлюху…

– ХВАТИТ.

Рык Оберона сотряс галерею. Он рванулся вперёд, и даже без магии, даже с Печатями на спине, его присутствие обрушилось на всех, как удар. Воздух сгустился, и все замерли.

– Никогда, – процедил он, и его голос был смертельно тихим, – никогда не говори о ней так. Никогда!

Знак пылал на моём запястье – его ярость, его защита, его абсолютная готовность уничтожить любого, кто посмеет оскорбить меня.

И это… это было хуже всего.

Потому что он защищал меня. Отстаивал моё место рядом с ним.

Но это не меняло фактов.

Я стояла у стены, невидимая для всех, кроме Алистора, и смотрела на эту сцену. Смотрела, как Сиэлла плачет и прижимает руки к животу, где рос ребёнок. Видела, как лицо Аэлианы искажается от гнева и отчаяния. Наблюдала, как Оберон стоит один против всех, его аура пылает яростным золотом, но в его глазах – растерянность, страх, сомнение.

И что‑то внутри меня, что‑то хрупкое, что я даже не знала, что существует, что я старалась не замечать все эти дни, треснуло и рассыпалось в пыль.

Потому что даже если он отрицал, даже если не верил, даже если его магия кричала «невозможно», факт оставался фактом. Он был с ней четыре месяца назад. Три дня и три ночи в его постели, в его объятиях. А теперь она носила под сердцем ребёнка.

Его или нет – какая разница? Двор поверит. Королева поверит. Все поверят. Потому что фейри верят в чудеса, в благословения Древних, в силу любви, способную преодолеть законы магии.

А я? Я была никем. Смертной наёмницей с временной сделкой и ещё более эфемерным местом в его постели. Девушкой, что влюбилась, когда не должна была. Той, что поверила, что метка на запястье означает нечто большее. Той, что забыла главное правило выживания: никогда не отдавай сердце тому, кто способен его уничтожить.

Золото дёрнулось на запястье – слабый импульс, словно он почувствовал сдвиг в моих мыслях. Словно связь между нами натянулась, как тетива перед выстрелом, и предупреждала.

Я развернулась и вышла из галереи. Шаги были беззвучны на мраморе – лёгкие, призрачные, отточенные годами работы в тенях. Никто не обернулся. Никто не окликнул.

Оберон спорил с матерью, и его голос переходил на рык. Сиэлла плакала в объятиях Элдрика. Алистор наблюдал за разворачивающейся драмой с непроницаемым лицом. А я просто исчезла – как и положено смертной в жизни бессмертных.

Связь пульсировала всё слабее, пока я удалялась по коридору: золото угасало под кожей и оставляло лишь пустоту и холод. Я не оглянулась. Ни разу.

***

Я не помнила, как добралась до своих комнат.

Коридоры дворца проносились мимо – бесконечная роскошь из мрамора и золота, гобелены, изображающие битвы и пиры, высокие окна, сквозь которые лился утренний свет. Всё это размывалось в единое пятно, пока я шла быстрее, быстрее, почти бежала.

Метка на запястье больше не пылала.

Она затихла до слабого, едва ощутимого пульса – словно связь между нами истончилась, растянулась на пределе прочности. Я чувствовала его где‑то далеко, в галерее, чувствовала хаос его эмоций – ярость, отчаяние, замешательство – но всё это было приглушённым, отдалённым.

Будто я уже уходила из его жизни.

Дверь моих покоев захлопнулась за мной с глухим стуком, и я прислонилась к ней спиной, закрывая глаза и дышала. Просто дышала, пока сердце не перестало бешено колотиться в груди.