Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 362 из 947

Глава 21

Мир остановился.

Тишина была абсолютной, звенящей, оглушительной, такой плотной, что я чувствовала, как она давит на грудь и не даёт вдохнуть.

Я не могла дышать. Не могла двигаться. Не могла думать.

Ребёнок.

Его ребёнок.

Метка на моём запястье вспыхнула ледяным ужасом, не моим, а его. Шок Оберона резал по венам острыми осколками и смешивался с моим собственным, пока я не могла различить, где кончаюсь я и начинается он.

Сиэлла смотрела на Оберона, и её фиалковые глаза блестели от влаги. Одна рука покоилась на едва заметном округлении живота – защитный жест, древний и инстинктивный. По её безупречным щекам текли дорожки, оставляя влажные следы на фарфоровой коже, но она хрупко и отчаянно улыбалась.

Будто вся её жизнь зависела от его реакции.

– Я узнала через месяц после твоего исчезновения, – сказала она тихо, и её голос срывался. – Целители подтвердили. Это мальчик, Оберон. Наш сын.

Она сделала шаг к нему и протянула свободную руку – умоляюще, нуждаясь в прикосновении.

– Он… он растёт сильным, здоровым. Целители говорят, что у него твоя сила, твоя магия. Они чувствуют её: золото и солнечный свет, жар летнего полудня. Он будет похож на тебя.

Голос её сорвался на последних словах и превратился почти в всхлип.

– Я так боялась, что ты никогда не узнаешь о нём. Что наш малыш вырастет, не зная своего отца. Что я буду растить его одна, и каждый раз, глядя в его глаза, я буду видеть тебя и помнить…

Она закрыла лицо рукой, и плечи её затряслись.

– Но Древние милостивы, – выдохнула она сквозь рыдания. – Они вернули тебя. Они дали нам шанс быть семьёй.

Аэлиана теперь плакала открыто и прижала обе руки к лицу. Её корона сверкала в утреннем свете, но величественная королева исчезла – осталась только мать, которая впервые за тысячу лет услышала слово «внук».

– Наследник, – произнесла она сквозь пальцы, и в её голосе была такая боль, такая надежда, что даже я почувствовала укол сочувствия. – Наконец‑то. После стольких веков пустоты. После стольких молитв Древним. У Летнего Двора будет законный наследник. Сын Короля Лета и дочери Дома Шиповника. О, благословенные Древние…

Она опустила руки, и её лицо сияло: радость, улыбка, абсолютное счастье.

– Это чудо, Оберон. Разве ты не понимаешь? Чудо, которого мы ждали тысячелетие!

Элдрик встал так резко, что его стул скрипнул по мрамору. Его лицо было бледным, почти серым, но он улыбался искренне и радостно.

– Это… это невероятная новость, – сказал он, и его голос вибрировал от эмоций. – Брат, я… я поздравляю. От всего сердца.

Он двинулся к Оберону и протянул руку для объятия.

Алистор откинулся на своём стуле и изучал сцену с нечитаемым выражением лица. Его серебряные глаза скользнули от Сиэллы к Оберону, от королевы к Элдрику, и на секунду, всего на мгновение, метнулись ко мне.

Острый взгляд и понимающий.

Он заметил меня. Понял, как я стою у стены, забытая и невидимая для всех остальных. Увидел, как что‑то внутри меня умирает.

Уголок его губ дрогнул – то ли в усмешке, то ли в чём‑то похожем на сочувствие.

– Какой спектакль, – протянул он с ухмылкой и откинулся на спинку стула. – Драма, рыдания, благословение Древних. Всё по классике. Менестрели будут в восторге.

Оберон же стоял, точно превратился в статую из золота и мрамора: застывший, безжизненный. Его лицо было мертвенно‑бледным, скулы резко обозначены, губы сжаты в тонкую линию. Глаза расширены и уставились на Сиэллу, но я не была уверена, что он вообще её видит.

Воздух вокруг него вибрировал – слабое эхо золота, почти невидимое, словно его магия пыталась вырваться сквозь Печати, но не могла.

– Это… – его голос был хриплым, будто он не использовал его целую вечность. – Это невозможно.

Слова упали между ними, тяжёлые, как камни.

Сиэлла дёрнулась, словно он ударил её.

– Оберон…

– Невозможно, – повторил он, и теперь его голос был громче, резче. Он отступил на шаг, когда она попыталась приблизиться. – Я… я не могу иметь детей. Ты знаешь это. Все это знают. Магия фейри, моя сущность… для зачатия наследника нужен ритуал, намерение, магический союз, который длится месяцами, годами. Одна ночь, даже три дня, даже с полной магией – это не…

– Древние благословили вас! – яростно перебила Королева‑мать и вскочила с места. Её голос звенел и отражался от сводов галереи. – Разве ты не понимаешь, Оберон? Это не просто зачатие. Это чудо! Дар Древних за тысячу лет твоего правления. Они благословили союз с Сиэллой, потому что она достойна. Потому что Дом Шиповника всегда был верен. Потому что…

– Потому что это невозможно, – оборвал Оберон, и его голос прозвучал с такой силой, что воздух будто содрогнулся. Все отшатнулись – даже Аэлиана.

Золотой узор на моём запястье взорвался болью. Его ярость, его паника, его абсолютное отрицание хлестали по моей коже и жгли вены изнутри. Я стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть.

– Я знаю свою магию, – сказал Оберон, и каждое слово было сталью. – Я знаю своё тело. Я правил тысячу лет. Я брал любовниц, наложниц, фейри, которые молились Древним о моём семени. Ритуалы, жертвоприношения, магические союзы, которые длились десятилетиями.

Он приблизился к Сиэлле, и она попятилась от ярости в его взгляде.

– И ни разу, ни единого раза за тысячу лет, ни одна из них не зачала. Потому что Летний Двор проклят. Потому что моя магия слишком сильна, слишком жестока, чтобы позволить новой жизни зародиться. Фейри Летнего Двора не зачинают легко. Это требует ритуала, который связывает души.

Его голос упал до опасного шёпота.

– Три дня с тобой не могли создать ребёнка, Сиэлла. Даже если бы я хотел этого. Даже если бы молился Древним. Это так не работает.

– Любовь, – едва слышно произнесла Сиэлла, и её голос ломался на каждом слоге. Влага лилась по её лицу непрерывным потоком. – Любовь делает невозможное возможным, Оберон. Целители говорят… когда два существа соединяются душами, когда их магия сплетается в единое целое, когда чувства настолько сильны, что Древние благословляют союз…

Она прижала обе руки к животу и защищала то, что росло внутри.

– Я любила тебя. Люблю до сих пор. Всем сердцем, всей душой. И когда мы были вместе, я чувствовала… я чувствовала, как наши магии переплетаются. Как что‑то большее, чем мы, благословляет нас. Я знала… Даже тогда я знала, что это особенное.

– Я не любил тебя.

Слова вырвались из Оберона – жестокие, безжалостные, абсолютные.