Страница 319 из 947
Оберон смотрел на меня молча, и я видела, как в его глазах мелькает что‑то тёмное. Он знал. Он прекрасно знал, насколько абсурдно это звучит.
– Кейт…
– Я откинулась назад, прислоняясь к колесу телеги. – Я не знаю, сколько продержусь. И ты тоже. А я не собираюсь сдохнуть от голода, надеясь на чудо.
Я взяла ложку.
– Кроме того, – продолжила я, зачерпывая кашу, – мои способности Видящей разве не делают меня уникальной? Я вижу сквозь магию. Ломаю чары. Чувствую артефакты. – Я встретила его взгляд, и в моих глазах горело упрямое, безрассудное решение. – Может, на меня это вообще не сработает. Может, я не такая, как обычные смертные.
Оберон выдохнул долго, устало, словно все силы разом покинули его.
– Ты не знаешь этого.
– А ты знаешь? – парировала я. – Ты сам сказал, что Видящих слишком мало. Что большинство убивают до того, как можно что‑то понять. Значит, никто не проверял, верно? Никто не кормил Видящую едой фейри и не смотрел, что будет.
Пауза.
– Нет, – признал он неохотно.
– Ну вот и отлично, – я усмехнулась. – Будем первопроходцами. Научный эксперимент. Если я сдохну – ты будешь знать, что Видящие не исключение. Если нет – поздравляю, ты открыл новую магическую аномалию.
– Это не смешно, Кейт.
– Не пыталась быть смешной, – я пожала плечами. – Просто реалистичной. Я голодна. Я не знаю, когда снова смогу поесть безопасно. Может, через день. Может, никогда. Так что я делаю то, что всегда делаю – решаю проблему здесь и сейчас.
Я поднесла ложку к губам, встречая его янтарный взгляд.
– Ты можешь смотреть и переживать. Или можешь съесть свою порцию и сохранить силы, чтобы вытащить нас обоих из этого дерьма. Выбирай.
И я сунула ложку в рот.
Вкус взорвался на языке.
Это было… невозможно.
Каша была горячей, густой, с землистым привкусом грибов и чего‑то дымного, пряного, что я не могла определить. Но это было не просто едой. Это было больше. Каждый глоток тёк по горлу как жидкое тепло, растекался по груди, проникал в кровь. Я чувствовала, как голод отступает – не постепенно, а мгновенно, словно его никогда и не было.
И магия.
Боже, магия.
Она пульсировала в каждом кусочке, звенела под кожей, щекотала язык сладостью и чем‑то диким, первобытным. Словно я ела не кашу, а само Подгорье – его землю, его воздух, его древнюю, голодную силу.
Я сглотнула и почувствовала, как тепло разливается по животу, согревая изнутри. Усталость, что давила на плечи последние часы, отступила. Голова прояснилась. Даже боль в запястьях от верёвок стала не такой острой.
Это было… невероятно.
Опасно.
И чертовски вкусно.
Я зачерпнула вторую ложку и отправила в рот, и на этот раз вкус был ещё интенсивнее – магия проникла глубже, разлилась по венам жидким огнём, пульсировала в такт сердцебиению.
Из моего горла вырвался звук.
Тихий. Непроизвольный.
Полустон, полувздох – что‑то среднее между облегчением и удовольствием, слишком интимное, слишком откровенное для того, чтобы издавать его на глазах у десятка фейри‑бандитов.
Но я не могла сдержаться.
Магия ласкала изнутри, щекотала каждый нерв, каждую клетку. Тепло скользило ниже живота, растекалось по бёдрам, заставляло кожу покрываться мурашками. Это было почти непристойно. Почти как…
Я зачерпнула третью ложку, и снова – этот звук. Чуть громче. Чуть более откровенный.
Я зажмурилась, откинула голову назад, чувствуя, как губы приоткрываются, как дыхание становится неровным. Магия пульсировала под кожей волна за волной, каждая сильнее предыдущей, и я не могла – не хотела – сопротивляться.
Слишком хорошо.
Слишком…
Тишина.
Абсолютная, звенящая тишина.
Я медленно открыла глаза и замерла.
Вся поляна смотрела на меня.
Нортан у костра застыл с куском мяса на вертеле. Шрам рядом с телегой замер, не мигая. Охранники, разбойники, даже те, что чинили упряжь на другом конце лагеря – все застыли.
Все смотрели.
Не мигая. Не двигаясь.
Смотрели так, словно я была самой непристойной, самой завораживающей вещью, что они видели за последние сто лет.
Смотрели так, словно я вот‑вот кончу прямо здесь, на их глазах, и они не хотели пропустить ни секунды.
Жар залил лицо – горячий, предательский.
Чёрт.
Я медленно опустила взгляд на миску в руках, потом снова подняла глаза. Фейри всё ещё смотрели. Их взгляды были голодными, заинтересованными, слишком внимательными. Один из них – молодой, с длинными белыми волосами – облизнул губы.
Медленно.
Намеренно.
Тошнота и ярость скрутились в животе одним тугим узлом.
О боже.
Я повернула голову к Оберону, ища хоть какую‑то опору, хоть что‑то нормальное в этом безумии.
И чуть не задохнулась.
Он смотрел на меня так же.
Янтарные глаза потемнели до цвета старого виски, зрачки расширились, превратившись в чёрные провалы. Губы приоткрылись, дыхание было коротким, рваным. Грудь вздымалась чаще, чем нужно. Его взгляд скользнул по моему лицу – медленно, жадно – задержался на губах, опустился к шее, где бился пульс.
Он смотрел на меня так, словно хотел сожрать.
Или трахнуть.
Или и то, и другое одновременно, не особо заботясь о том, что вокруг зрители.
И внезапно – вспышка.
Тепло на запястье. Острое, пульсирующее, почти обжигающее.
Золотая метка Оберона, что появилась после нашей ночи, дала о себе знать. Мягко, но явно, словно под кожей горел живой огонь. Она пульсировала в такт сердцебиению – не моему.
Его.
И я почувствовала это. Почувствовала его через метку.
Желание – яростное, голодное, едва сдерживаемое, как натянутая струна, готовая лопнуть в любую секунду.
Ревность – жгучую, иррациональную, направленную на каждого фейри, что смотрел на меня слишком долго.
И под всем этим – нечто тёплое, защитное, что он никогда бы не признал вслух.
Чувство.
Метка откликнулась снова – волна тепла поднялась по руке, разлилась по плечу, по груди. Возбуждающе. Интимно. Почти невыносимо, словно его прикосновение скользило по коже, хотя он даже не двигался.
Я с трудом сглотнула, встретила его взгляд.
Что‑то промелькнуло в золотых глазах – осознание. Понимание того, что я почувствовала его. Через метку. Через эту проклятую связь, что он оставил на моей коже.
И его лицо мгновенно превратилось в ледяную маску.
Он резко отвернулся, челюсть напряглась так, что я услышала скрежет зубов.