Друг в ненастье

Пока мисс Урнфилд ест ещё стейк тартар, Бенни вспоминает доктора Фернзеен Либхабер

Пять лет, до самого своего восемнадцатилетия, Бенни прожил в пригороде Лос-Анджелеса у доктора Фернзеен Либхабер, пока его мать обретала своё блаженство на легендарных берегах озера Комо, в Италии. За все эти пять лет Наоми ни разу не вернулась в Соединённые Штаты, но на каждый день рождения присылала Бенни чек на пятьсот долларов, а на Рождество — на тысячу, неизменно вкладывая в конверт новую открытку с каким-нибудь живописным видом из того далёкого уголка мира. На каждой открытке она писала несколько ласковых слов. Под конец второго года за границей она написала:

Витторио — это всё то, чем не были Большой Эл и Джубал. Я самая счастливая женщина на свете! С Рождеством и счастливым Новым годом тебя и доброго доктора.

Кто такой Витторио, Наоми не объяснила, но к тому времени Бенни уже исполнилось пятнадцать, и он сам всё понял.

Фернзеен Либхабер была детским психологом на пенсии, а не врачом, но специалистом она была хорошим. Достаточно хорошим. Бенни она не мучила ни физически, ни душевно. Она была приветлива, но не компанейска. В первый же день в её доме она сказала:

— Мальчик, лично против тебя я ничего не имею. Но не хочу проводить в разговорах с тобой больше пятнадцати минут в день. Кормить я тебя буду превосходно, однако есть вместе мы не станем. Пойми, я тридцать пять изнурительных лет проработала с детьми в лучшей и самой дорогой частной школе округа Лос-Анджелес: выслушивала их хныканье, успокаивала бесчисленные страхи, которые их родители сознательно им внушали, и страхи, которыми нагружали их нечаянно, лечила их неврозы, ходила как по яичной скорлупе вокруг тех, кто к тому времени уже успел вырасти в законченных психопатов. Я искренне желаю тебе и всем молодым людям всего самого лучшего, но я вымотана, выжжена дотла. Да, я считаю, что ты иной и ещё не испорченный, но, несмотря на это, дети мне осточертели до смерти. Читай задания, которые я тебе даю, старательно их выполняй, не влезай в неприятности и не путайся у меня под ногами — и мы будем счастливы вместе, или, по крайней мере, настолько счастливы, насколько вообще возможно в этом безумном мире, населённом легионами тех, кто совершенно утратил понимание, зачем они здесь, куда идут и что всё это значит. Мы поняли друг друга?

— Да.

— В этом доме, — продолжала она, — несколько тысяч книг. В основном это романы. Я настолько разочаровалась в психологии и вообще во всех общественных науках, что выбросила все книги такого рода. Когда-то мне нравилось читать историю, но большая часть того, что теперь издают, настолько неисторична, что, прочти я ещё немного подобного, у меня лопнет одна из главных артерий, и без того с каждым годом всё менее эластичная. Я наняла компанию по уничтожению документов; они приехали с промышленным измельчителем на грузовике, а я стояла и смотрела, как все эти тома превращаются в конфетти. Я пришла к выводу, что истину можно найти только в хорошей художественной прозе, и много лет получала огромное удовольствие от хорошо написанных романов. Но настал момент, когда истин, которые несут эти книги, с меня стало более чем достаточно, и с тех пор я не читаю ничего, кроме книжек с анекдотами, которые обычно держат возле унитаза на тот случай, когда пищеварительная система работает не самым лучшим образом. Все романы я сохранила по сентиментальным причинам. Можешь читать любые, какие пожелаешь, но никогда не пытайся обсуждать их со мной. Это ясно?

— Да.

— Я уже сказала тебе больше, чем, вероятно, скажу за ближайшие две недели. Если тебе понадобится или захочется чего-то, что не относится к срочным делам, изложи свою просьбу письменно, а не приходи ко мне с ней, и прикрепи её к дверце холодильника магнитом в виде заморыша из романа Диккенса. Тебя устраивают условия в том виде, в каком я их изложила?

— Да.

— Есть вопросы?

— Нет.

— Ты мне уже нравишься, мальчик. А теперь иди и будь счастлив, как я.

У доктора Фернзеен Либхабер было два увлечения, которым она предавалась со всей полнотой, и от этого становилась настолько счастлива, что временами даже начинала петь — что-нибудь бодрое вроде «What a Wonderful World», «Somewhere Over the Rainbow» или «Crocodile Rock». Первой её страстью была еда. В молодости и даже под конец своей карьеры она была высокой и худой, немного вытянутой лицом и долговязой, но всё же привлекательной. Теперь же она стала такой круглолицей, румяной и дородной, будто была миссис Санта-Клаус: по-матерински уютной и забавной на вид именно потому, что сама была довольна жизнью. Двигалась она так легко, словно всё время пританцовывала. Вторым её увлечением было телевидение. В каждой комнате стоял телевизор с экраном настолько большим, насколько это вообще позволяло пространство. Дни напролёт она смотрела телеигры, старые кинокомедии, популярные комедийные сериалы прошлых десятилетий и конкурсы талантов. Она говорила, что, если набить голову произведениями смеха и беззаботного веселья, возможно, удастся вытеснить из неё всё то, что ей хотелось бы никогда туда не впускать.

За эти пять лет Бенни прочёл все многочисленные романы, собранные доктором Либхабер. По книгам, которые ей нравились, он узнал о ней больше, чем из общения с ней самой. Скорее учившийся сам, чем проходивший домашнее обучение, он жил у неё в доме так, словно они были двумя отшельниками в одной обители. За все эти пять лет он не завёл ни одного друга, кроме тех знакомцев, которых обрёл на страницах любимых историй. Если вспомнить, какой была его прежняя жизнь под крышами Большого Эла, Козимы Спрингбок и Джубала Кэтспо — где его обучал Мордред Меррик, — этот период подарил ему покой, какого он прежде не знал: рядом не было социопатов и тех мрачных драм, которые они так искусно сочиняют. В этом одиночестве было что-то целебное; те годы стали для него временем исцеления.

Разумеется, всё это оборвалось внезапно.

Когда пятилетний контракт доктора Либхабер с Наоми истёк, добрый доктор сказала: