Страница 98 из 110
Да пошли все на хрен! Все эти умники с их советами, все эти Полины с их психологией. С кем ей быть, если не с ним?! Он, чёрт подери, бросился на Протасова ради неё. Не раздумывая ни секунды, хотя знал, что проиграет. Встал между ней и убийцей. Защитил её — может быть, ценой собственной жизни.
Хочу и буду с ним! Буду его женой, если он захочет.
Если он захочет… Впервые она признала за Петей право выбора — не она решает, а он. Вся конструкция, на которой она строила отношения с ним, — вина за брата и желание эту вину искупить — разом перестала держать. В ту секунду, когда он встал между ней и Протасовым, не думая о себе.
Она не произносила это слово даже про себя, но оно сидело в голове, тяжёлое и очевидное. Не жалость, не привычка, не долг перед брошенным братом, которым она годами подменяла всё остальное. То, что осталось, когда подпорки рухнули, было проще и страшнее — она хотела быть рядом с ним, потому что он встал перед Протасовым, не задав себе ни одного вопроса.
В правой руке Кира сжимала белую ракушку с розоватым отливом — ту, которую Петя принёс утром и вложил ей в ладонь перед тем, как потерять сознание. Она так и не выпускала её с того момента. Ракушка согрелась от долгого сжимания, скользила под потными пальцами.
Кира вспоминала, как Петя протягивал её, пытаясь улыбаться. «Для тебя, — сказал он тогда. — Самая красивая». Ракушка была идеальной — без единой трещинки, с перламутровым отливом внутри, гладкая. Он нашёл её тем роковым утром, когда ещё был цел и здоров. Он радовался своей находке, как ребёнок, нашедший клад, и спешил обрадовать её….
Будет ли он снова искать ракушки? Сможет ли ходить на пляж, собирать свои сокровища, рассказывать о каждой новой находке? Или Протасов переломал в нём что-то такое, что не срастётся вместе с рёбрами?
Тридцать семь плиток туда. Тридцать семь обратно.
Коридор был пуст. Только в дальнем конце, у поста дежурной медсестры, горел жёлтый свет настольной лампы. Медсестра что-то писала в журнале, изредка поднимая голову. Но до Киры её взгляд не доходил — слишком далеко, слишком темно.
За окнами стемнело. Где-то там жил Сегадайск без Протасова — город, в котором больше не убивали женщин, где люди могли спать спокойно. Но для Киры этот мир пока не существовал. Для неё существовали только тридцать семь плиток линолеума, пластиковый стул и дверь операционной, за которой решалось всё.
Кира сжимала ракушку так крепко, что острые края впивались в ладонь, но боли не чувствовала — вся боль сидела в груди, тяжёлая и глухая, и не отпускала.
Лишь бы наконец вышли и сказали — что угодно, хоть что-нибудь.
Тридцать семь плиток туда. Тридцать семь обратно.
И снова.
И снова.
Дверь операционной открылась. Звук был негромкий — скрип металлических петель, отозвавшийся эхом в пустом коридоре. После многочасовой тишины Кира вздрогнула всем телом, ракушка выскользнула из пальцев и звонко ударилась о линолеум, покатилась к стене.
Морозова появилась в дверном проёме — Кира увидела сначала силуэт в зелёной хирургической форме, потом лицо, усталое, с тёмными тенями под глазами, волосы, выбившиеся из-под шапочки и прилипшие к влажному лбу. Она остановилась на пороге, не сразу заметив Киру в полумраке. Руки были красными, с белыми полосками там, где недавно врезалась резина перчаток. Морозова потёрла запястья, разминая затёкшие мышцы, и только тогда подняла взгляд.
Кира уже стояла. Поднялась так резко, что стул отъехал назад и стукнулся о стену. Ноги, затёкшие от многочасового сидения, почти не держали, в коленях ощущалась дрожь. Она сделала шаг навстречу Морозовой, потом ещё один.
— Доктор, — начала она, но голос сорвался, стал хриплым шёпотом. — Как он?
Морозова ответила не сразу. Она стояла, держа перед собой сцепленные ладони, и смотрела на Киру — молча, без выражения, с тем неподвижным лицом, которое бывает у хирургов, когда они ещё не решили, с чего начать. Кира пыталась прочитать ответ по её лицу, но не могла — Морозова выглядела просто бесконечно уставшей.
Секунды тянулись мучительно медленно. Кира переводила взгляд с глаз Морозовой на её руки, обратно на глаза, на губы — как будто ответ мог проступить на коже, как проступают синяки.
— Жить будет, — сказала Морозова.
Не «всё хорошо», не «операция прошла успешно» — просто «жить будет», коротко и ясно, так говорят врачи, когда уверены.
У Киры подогнулись колени. Она не дошла до стула — просто села на пол коридора, на холодный линолеум, закрыла лицо руками, и её затрясло. Сначала без слёз, без звука, только судорога по всему телу — а потом прорвало, и она заплакала навзрыд, открыто, не стесняясь, не пытаясь остановиться. Звук отражался от голых стен коридора, и она слышала свой собственный плач как чужой.
Морозова подошла ближе, опустилась на корточки рядом. Лицо её смягчилось — хирург ушёл, осталась уставшая женщина, которой тоже нужно было выдохнуть.
— Операция прошла хорошо, — сказала она тихо, дожидаясь, пока Кира немного успокоится. — Внутреннее кровотечение остановили, разрыв кишки ушили. Рёбра срастутся сами, переломы без смещения. Восстановление займёт время, но серьёзных осложнений не предвидится.
Кира кивала, не поднимая головы. Слова доходили до неё с трудом — она слышала их, понимала смысл, но осознать полностью пока не могла. Петя жив — это единственное, что удерживалось в голове, всё остальное расплывалось.
— Когда… — она вытерла лицо рукавом кофты, пытаясь взять себя в руки. — Когда я смогу его увидеть?
— Сейчас его переводят в реанимацию, — Морозова помогла Кире подняться, подставив плечо. — Там он проведёт сутки, может, двое — пока окончательно не стабилизируется состояние. Потом переведём в обычную палату. Навещать сможете, но недолго и только в определённые часы.
Кира кивнула. Ноги ещё дрожали, но уже держали, и она стояла, привалившись к стене, чувствуя лопатками холодную поверхность. Петя жив. Он будет ходить на пляж, собирать ракушки, пить чай из синей чашки с маяком. Будет улыбаться и рассказывать о каждой новой находке с восторгом.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам.
Морозова пожала плечами.
— Это моя работа, — сказала она и потёрла глаза тыльной стороной ладони. — Идите домой, поспите хоть пару часов. До утра к нему всё равно не пустят.