Опрокинутый в жизнь

Глава 20. Маска

День начинался обыкновенно. Вскоре после восьми Петя вышел из дому и направился на пляж — как делал каждое утро, даже после вчерашнего допроса.

— Я всего на час, — сказал он, на ходу натягивая кепку. Кира подумала, что он сказал это не ей, а самому себе, будто пытаясь закрепить незыблемость ритуала, чтобы мир снова стал предсказуемым. Она кивнула, не стала останавливать. Пусть ходит за ракушками, если это единственное, что сейчас даёт ему опору.

Квартира опустела, и тишина после вчерашнего казалась странной, почти невозможной. Кира стояла посреди комнаты, прислушиваясь к собственному дыханию. На подоконнике выстроились ракушки — белые рядом с белыми, розовые — с розовыми, крупные — с мелкими. Каждый вечер Петя переставлял их, менял местами, подчиняя логике, доступной ему одному. Кира никогда не понимала системы, но наблюдала за этими перестановками внимательно — только так удавалось понять, что творится у него в голове.

Утреннее солнце било в окно наискосок. Свет выхватывал ракушки на подоконнике, и они казались почти невесомыми, как бумажные. Лаванда пахла по всей квартире — Кире нравилось, что даже в самые серые дни этот дом сохраняет запах сухой травы и моря.

Она прошла на кухню, раздумывая, что приготовить на обед. Петя всегда возвращался с пляжа голодным, а сегодня его уж точно не стоило расстраивать. На краю стола стояла синяя чашка с нарисованным маяком. Петина. Кира до сих пор удивлялась, насколько прочно эта простая вещь вошла в его жизнь. Она купила её задолго до Пети — просто потому, что понравилась. Чашка стояла на полке среди других, ничем не примечательная, с маяком на боку. Но в тот день, когда Петя впервые остался у неё ночевать, он взял именно её — и с тех пор пил только из неё. Эта чашка стала его. Она как бы подтверждала для него постоянство мира. «Это не та», — говорил он всякий раз, когда Кира пробовала подсунуть ему другую. И она не спорила. Потому что он был прав.

Кира налила воды в чайник и поставила на плиту. Мысли путались, перескакивая с одного на другое. Она не могла отделаться от ощущения, что вчерашний допрос сдвинул что-то в их жизни — незаметно, но необратимо, как фундамент, просевший на пару миллиметров. Петя не рассказывал о том, что произошло в участке. Просто вернулся, вложил ей в руку ракушку и улыбнулся — а у неё перехватило горло, потому что улыбка была детская, а глаза при этом совсем взрослые и усталые. А вечером уснул, обняв её так крепко, будто боялся, что она исчезнет за ночь.

Звонок в дверь вырвал её из раздумий. Кира вздрогнула — резко, всем телом. В последние недели звонки в дверь никогда не предвещали ничего хорошего. Она перевела дыхание и медленно направилась к входной двери.

В глазок она увидела Протасова. Он стоял прямо, в отглаженном костюме, с блокнотом в руке. Лицо спокойное, служебное — как будто вчерашнего разговора не было вовсе, как будто он пришёл не к ним, а к другим людям по совершенно казённому делу. Протасов ждал, не переминаясь с ноги на ногу, не оглядываясь, — стоял ровно, как стоят люди, привыкшие, что двери открываются по первому стуку.

Кира открыла, не снимая цепочки. Она чувствовала, как напряжена шея, как сведены плечи, и даже знакомое лицо в дверном проёме ничего не изменило.

— Доброе утро, — Протасов слегка кивнул. — Можно войти? Нужно побеседовать.

— О Пете? — она почувствовала, как сжимается желудок. — Но он вчера уже…

— О Пете, о вчерашнем допросе, о ситуации в целом, — Протасов говорил ровно, без эмоций. — Это займёт несколько минут.

Что-то в его голосе заставило Киру отодвинуть цепочку. Может быть, профессиональное спокойствие. А может, просто привычка — доверять людям при официальной должности. Она открыла дверь шире, пропуская его в квартиру.

Протасов вошёл с лёгким кивком, огляделся. Взгляд скользнул по комнате — по ракушкам на подоконнике, по аккуратно сложенным газетам, по Кириной кожаной сумке, брошенной на диван. Он замечал всё вокруг — быстро, без выражения, как камера наблюдения — и двигался дальше, не задерживаясь ни на чём.

— Проходите на кухню, — предложила Кира. — Я как раз собиралась заварить чай.

Протасов кивнул и прошёл. Кира двинулась следом — и только когда он сел за стол, выдохнула: хотя бы не за Петей пришёл, хотя бы не арест, а дальше она разберётся потом.

Кухня была залита светом. Солнце стояло уже высоко и проникало через незадёрнутые шторы, ложилось тёплыми пятнами на деревянный стол. На полках стояли разномастные чашки — подарки, сувениры из поездок, случайные покупки. Открытое окно впускало свежий морской воздух, смешивавшийся с ароматом лаванды. Из коридора по-прежнему доносился мерный гул холодильника, и кран тихонько подкапывал, как всегда.

Протасов сел у стола, положил блокнот перед собой. Кира поставила перед ним чашку — не Петину синюю, а обычную белую, без рисунков.

— Спасибо, — он кивнул. — Вы не против, если я буду делать пометки?

— Конечно, нет, — Кира села напротив, обхватив свою чашку обеими руками. Фарфор грел пальцы, но руки всё равно не слушались — мелко подрагивали, и Кира сжала чашку крепче, чтобы это не было заметно.

— Итак, — Протасов открыл блокнот, достал ручку. — Расскажите мне о распорядке дня Пети. Во сколько он обычно встаёт? Куда ходит? С кем общается?

Вопросы звучали буднично, как часть стандартного протокола. Кира расслабилась — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы дыхание стало ровнее.

— Он встаёт рано, — начала она. — Всегда в семь, без будильника. Умывается, завтракает — обычно кашу или яйца. Потом идёт на пляж — собирать ракушки. Это его ритуал, он делает это каждый день, независимо от погоды.

Протасов записывал, изредка кивая.

— Сколько он проводит на пляже?

— Обычно часа два-три. Возвращается к обеду, всегда голодный, — Кира улыбнулась, вспоминая, как Петя влетает в квартиру, размахивая очередной находкой и требуя еды. — Потом мы обедаем, смотрим телевизор или просто разговариваем. Вечером он иногда ходит в «Маяк» — это местный бар, недалеко от набережной. Там собираются его друзья.

— Друзья? — Протасов поднял взгляд. — Можете назвать имена?

Кира перечислила — Дима, Сергей, Ваня. Не упомянула только тех, кого уже не было в живых. Протасов записывал каждое имя, делая паузу после каждого, словно давая ей время вспомнить ещё кого-то.

— А ночью? — спросил он, когда она закончила. — Петя спит крепко?

Вопрос показался неожиданным, но Кира ответила честно: