Опрокинутый в жизнь

Сергей. Собранный, ровный — даже сейчас, когда вокруг паника и страх. Протасова это настораживало. Физически крепок, хладнокровен. Странная власть над всей компанией — они слушают его, подчиняются неосознанно. Идеальные алиби на все дни убийств, вот именно — идеальные.

И наконец, Петя. Со своим собиранием ракушек, детской непосредственностью и неуклюжестью. Одна из его ракушек оказалась рядом с телом Светы — и Протасов четвёртый день не мог объяснить себе, как она там очутилась.

Он перелистнул страницу и уставился на чистый лист. Факты, детали, подозрения — всего хватало, а выводов не было. Ни одной версии, связующей всё воедино, ни одной догадки, в результате которой разрозненные куски сложились бы в целое.

В этот момент к нему подошёл Сомов — появился неожиданно, хотя его грузная фигура обычно не располагала к незаметности. Просто Протасов задумался и не услышал шагов.

— Всё ещё работаете, Виктор Николаич? — Сомов опустился рядом на скамейку, которая чуть слышно скрипнула под его весом. — Даже на прогулке от дел не отрываетесь?

— Да какие тут прогулки! — вздохнул Протасов, захлопнув блокнот. — Времени нет. Давят сверху. Требуют результатов.

— Всегда так, — Сомов достал из кармана знакомую жестянку с леденцами. — Когда результатов нет — требуют. А когда есть — принимают как должное. Угощайтесь.

Протасов машинально взял конфету — яблочную, кислую. Развернул медленно.

— Мила что-нибудь рассказала? — спросил он, вспомнив, что Сомов собирался навестить девушку.

— Кое-что, — неопределённо ответил Сомов. — Но ничего конкретного. Ещё один фрагмент, который пока непонятно, куда приложить.

Оба посмотрели на темнеющее небо, где первые звёзды пробивались сквозь вечернюю дымку. Город замирал. В окнах зажигался свет — жёлтые прямоугольники в сгущающейся темноте, за каждым — чья-то жизнь и запертый на ночь страх.

— Кто-то из них знает правду, — тихо сказал Протасов. — Кто-то видел, слышал, а кто-то догадывается. Не может такого быть, чтобы пять человек погибли, а никто ничего не заметил.

— Может, — возразил Сомов. — Люди мало что замечают, пока их носом не ткнёшь. А кто замечает — предпочитает молчать. Всегда так было.

Они помолчали. С набережной доносился шум прибоя. Ветер усилился, принося запах йода и водорослей.

По тротуару напротив торопливо шла женщина — молодая, в светлом платье, с сумкой через плечо. Шла быстро, почти бежала, взгляд метался по сторонам. Увидев двух мужчин на скамейке, она перешла на другую сторону улицы, и каблуки зацокали ещё чаще.

Протасов проводил её взглядом. Его работа — защищать таких, как она. Но как защитить город, если убийца — кто-то из здешних, кого все знают в лицо?

— Пойдёмте, Виктор Николаич, — Сомов поднялся, расправив брюки на коленях. — Завтра трудный день. Надо отдохнуть.

— Да, — кивнул Протасов, но остался сидеть. — Вы идите. Я ещё немного посижу.

Сомов понимающе кивнул и пошёл вниз по улице — его тяжёлая фигура быстро растворилась в сумерках. Протасов снова открыл блокнот, достал ручку и записал слова, которые не давали ему покоя весь день: «Потому что жалко». Вчера Мила сказала о Пете, что жалела его. Сегодня это повторил Дима: «Кого все жалеют». Он не знал, что это значит. Но записал и подчеркнул.

Потом поднялся и пошёл домой. Город уже спал, и в тишине за спиной слышался только шум моря.

Сергей шёл по пустынной улице, неся в руках пакет с продуктами. Августовское солнце ещё висело над горизонтом, но город уже замер. Тень от его фигуры тянулась по асфальту, удлинённая закатными лучами.

Дом Димы — серая пятиэтажка с облупившейся штукатуркой — встретил запахом сырости и кошачьей мочи в подъезде. На третьем этаже лампочка не горела. Сергей нашёл в темноте нужную дверь, наощупь нажал на звонок — вместо звука раздался сухой щелчок. Сломан. Он постучал — сначала негромко, потом кулаком. За дверью было тихо.

— Дима, — позвал он, наклонившись к замочной скважине, чувствуя на губах холодный металл. — Это я. Открой.

Молчание тянулось долго. Наконец послышалось шарканье — кто-то волочил ноги по полу. Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась на ширину цепочки, и в узкой щели показался глаз — воспалённый, с паутиной лопнувших сосудов на белке.

— Что тебе нужно? — голос был хриплым. Дима, похоже, не разговаривал несколько дней.

— Еду принёс, — Сергей приподнял пакет. — И поговорить.

— Не о чем говорить.

— Дима, — голос стал тише. — Пожалуйста.

Дверь захлопнулась. Сергей уже решил, что его прогнали, но через несколько секунд зазвенела цепочка, и дверь открылась полностью.

Он шагнул в квартиру и невольно задержал дыхание. В нос ударил запах немытого тела, перегара и застарелой еды — тяжёлый, глухой дух человека, который перестал заботиться о себе.

Дима стоял в трусах и растянутой футболке, заляпанной чем-то тёмным. Щетина на лице начала превращаться в бороду, волосы слиплись сальными прядями. Взгляд был пустой, мимо Сергея.

— Проходи, раз пришёл, — буркнул Дима, поворачиваясь и направляясь вглубь квартиры.

Сергей прошёл за ним, стараясь не наступать на разбросанные вещи — носки, пустые бутылки, смятые банки из-под пива. В комнате было темно — шторы плотно задёрнуты, только узкая полоска света пробивалась через щель. В этом полумраке виднелся стол, заставленный грязной посудой, пепельница, полная окурков, и диван со скомканным одеялом.

Дима опустился на диван и потянулся к сигаретам.

— Ну? Что нового? — спросил он, прикуривая.

— Еду принёс: хлеб, сыр, колбасу, молоко.

— Молоко? — хрипло рассмеялся Дима. — Ты меня за ребёнка держишь?

— За человека, который три дня не выходил из дома.

Дима затянулся, окинул взглядом комнату.

— Переоценённая штука. У меня всё есть.

Сергей убрал продукты в полупустой холодильник, вернулся и отодвинул штору. Свет врезался Диме в глаза.

— Зачем? — поморщился он.

— Тебе нужен воздух и свет.

— Уйди и не мешай.

Сергей шагнул ближе.

— То, что ты сказал о Пете в баре Это серьёзное обвинение.

— Протасов проснулся?

— Нет. И пока он разбирается, кто-то ещё умрёт. Может, Мила, может, ты, может, я. Ему всё равно.

— Ты знаешь правду, но не хочешь видеть. Мёртвых девчонок тебе не жалко?

Сергей молча отвернулся к окну.

— Ладно. Поешь, хорошо? Всё в холодильнике.

— Угу, — отозвался Дима.

У двери Дима добавил ему в спину: