Опрокинутый в жизнь

— Не имеет значения, — сказал он тем же безжизненным голосом. — Кто бы это ни был, он уже победил. Мы боимся друг друга. Подозреваем друг друга. Мы всё равно что мертвы — разница только в том, что нас ещё не закопали.

В его словах была такая окончательная безнадёжность, что никто не нашёл, что возразить. Они сидели в тяжёлом молчании, окружённые пустыми стульями и памятью о тех, кто никогда больше не придёт в этот бар.

Сквозь мутное стекло окна проникал свет уличного фонаря, отбрасывая на стену длинные тени. Бармен выключил музыку ещё час назад — никто не попросил и никто не заметил, — и теперь единственным звуком в «Маяке» оставалось гудение холодильника за стойкой.

Карамелька медленно таяла во рту Сомова. Фотографии жертв были разложены на столе в кабинете Протасова — пять молодых женщин, глядевших в объектив с тем выражением, с каким люди смотрят в камеру, когда им хорошо и они об этом не задумываются. Зина, Ольга, Маша, Света, Наташа. Пять снимков, пять папок с материалами дела, и в каждой — одно и то же заключение судмедэксперта. Следователь переводил взгляд с одного снимка на другой, пытаясь увидеть то, что ускользало от остальных, — связь глубже очевидной, деталь, которую он пропустил.

Кабинет выглядел так, будто в нём работали круглые сутки и ни разу не убирались. Выцветшие обои в полоску, скрипящий стул, корзина для мусора, переполненная смятыми бумагами и пустыми стаканчиками из-под кофе. Свет настольной лампы ложился на лица на фотографиях резко, безжалостно. Эти снимки были сделаны при жизни, но Сомов уже видел другие — с места преступления, к которым он так и не привык, хотя работал следователем четырнадцатый год.

Он взял отчёт судмедэксперта, хотя знал его наизусть. Все жертвы были задушены после сексуального насилия. Все, кроме Зины, были из одной компании. Все знали своего убийцу — признаков борьбы до последнего момента не было. Они доверяли ему.

Сомов потянулся к жестяной банке с карамельками, достал ещё одну — вишнёвую, любимую. Развернул медленно, наслаждаясь шуршанием фантика. Он разворачивал карамельки, когда думал, — привычка осталась ещё с первых лет в следствии, когда бросил курить.

Факты были скупы, но ясны. Пять женщин, одна компания, один почерк убийцы. И ракушка, найденная в кармане Светы, — такая же, как те, что собирал Петя. Слишком явная улика. Будто кто-то нарочно подбрасывал наводку.

Но если Петя невиновен — то кто-то очень хотел, чтобы подозрение пало именно на него.

Сомов посмотрел на часы — половина девятого вечера. Не слишком поздно для визита. Он встал, сложил фотографии в папку и надел плащ, висевший на вешалке у двери. Потом подумал и положил в карман ещё несколько карамелек. Разговор мог затянуться.

Улицы Сегадайска погружались в сумерки. Свет фонарей нехотя пробивался сквозь густеющую темноту, редкие прохожие двигались быстро, не глядя по сторонам, не задерживаясь. На скамейках у подъездов, где обычно люди сидели допоздна, было пусто — бабки расходились с закатом, и даже подростки не торчали у магазина.

Сомов шёл неторопливо, позволяя вечернему воздуху остудить голову. Мысли были неприятными. Убийца — среди них. Не просто в городе, а именно в этой небольшой компании друзей. Кто-то, кого все знали и кому доверяли. Кто-то, кого Сомов, возможно, уже видел, с кем разговаривал.

Дом Милы — советская пятиэтажка с облупившейся штукатуркой — встретил его тёмным подъездом, пахнущим кошками и сыростью. Лампочка на первом этаже мигала, грозя погаснуть в любой момент. Сомов поднялся на четвёртый этаж, тяжело дыша на последнем пролёте, — он не привык к лестницам, да и сигареты, которые он якобы бросил, давали о себе знать.

Звонок прозвучал пронзительно в тишине лестничной площадки. Долгие секунды ничего не происходило. Потом за дверью послышались шаги — тихие, неуверенные. Сомов знал, что Мила смотрит в глазок, решая, открывать ли.

Замок щёлкнул, дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы можно было разглядеть её лицо — бледное, с красными пятнами вокруг глаз, будто она только что плакала или пыталась сдержать слёзы.

— Добрый вечер, — сказал Сомов тихо. — Мила Андреевна? Я от Протасова. Александр Матвеевич Сомов, Следственный комитет.

Он показал удостоверение, хотя был уверен, что Мила уже слышала о нём — в маленьком городе слухи расходятся быстро.

— Я знаю, кто вы, — ответила она, но дверь не открыла шире. — Что вам нужно?

— Поговорить. Несколько вопросов, только и всего.

Она смотрела на него тем взглядом, который Сомов видел в этом городе у каждого — затравленным, недоверчивым, появившимся за последние недели и ставшим привычным выражением лица для жителей Сегадайска.

— Сейчас? — голос дрогнул. — Уже поздно.

— Боюсь, это не может ждать. Это важно. Для всех.

Мила помолчала, глядя на его помятый плащ и усталое лицо, потом отступила вглубь коридора, пропуская следователя в квартиру.

Жильё Милы было маленьким, но опрятным. Чистые полы, выглаженные занавески, ряд горшков с геранью на подоконнике. И всюду фотографии — на стенах, на полках, на холодильнике. Девушки на снимках обнимались, поднимали бокалы, корчили рожи в камеру. Все те же лица, что лежали сейчас в папке у Сомова. Только здесь они были ещё живыми.

— Проходите в кухню, — Мила указала на дверь справа. — Хотите чаю?

— Если вам не трудно.

Тесная кухня была такой же аккуратной, как и прихожая. Скатерть в мелкий цветочек, занавески в тон, на столе — плетёная корзинка с фруктами, выглядевшими слишком идеальными, чтобы быть настоящими. Всё вылизано, всё на месте — и тем заметнее были тёмные круги под глазами хозяйки.

Сомов сел за стол, положив перед собой папку. Мила суетилась у плиты — наливала воду в чайник, доставала чашки, проверяла, есть ли в вазочке печенье. Пальцы заметно дрожали.

— Мила, — сказал Сомов тихо. — Можно я вас так буду называть? Садитесь. Чай подождёт.

Она послушно опустилась на стул напротив, сложив руки на коленях, — как провинившаяся школьница, а не взрослая женщина в собственной кухне.

— Вы ведь знаете, зачем я пришёл? — спросил Сомов, доставая из кармана знакомую жестянку с карамельками. Открыл и протянул Миле. — Угощайтесь.

Мила посмотрела на карамельки с опаской, будто ей предлагали нечто подозрительное. Потом всё же взяла одну — кажется, лимонную — и начала медленно разворачивать, стараясь не порвать фантик.

— Вы из-за Наташи, да? — спросила она, глядя на свои пальцы, а не на собеседника. — Вы всех обходите?