Опрокинутый в жизнь

— С Кирой, — сказал он, и этих двух слов ему хватало за глаза, словно больше ничего объяснять и не нужно. Потом, вспомнив, что нужно быть точнее, добавил: — Или дома. Или на пляже. Мы с Кирой ходим на пляж каждое утро. Я собираю ракушки, а она фотографирует. Потом мы завтракаем. Потом иногда я иду с ней в магазин. А иногда остаюсь дома и смотрю в окно на море. Или раскладываю ракушки. Как сейчас.

Говорил он просто, но не бедно. Слова для Пети были, как те же ракушки — он брал только нужные, укладывал одно к одному, и ни одного лишнего. Каждое предложение — законченная мысль, без украшений и двусмысленностей.

— А в лес вы ходите? — спросил Сомов.

— Нет, — Петя покачал головой. — В лесу темно. И тихо неправильно. И ракушек там нет.

Сомов принял ответ молча. Петя не боялся леса — он просто не видел в нём смысла. Три причины, и ни одна не про страх. Лес был за границей его мира, и всё тут.

— Расскажите мне о ваших ракушках, — Сомов указал на коллекцию.

Лицо Пети просветлело. Он бережно взял одну из ракушек — маленькую, почти идеально круглую, с перламутровым отливом внутри.

— Я собираю их. Каждый день по одной, — объяснил он. — Но не все подряд. Только особенные. Которые говорят со мной.

— Говорят? — мягко переспросил Сомов.

— Не словами, — Петя нахмурился, подбирая правильное объяснение. — Они просто… правильные. Я знаю, когда вижу. Вот эта, — он показал маленькую раковину, похожую на спираль, — напоминает мне мамины серёжки. А эта, — он указал на плоскую светло-розовую, — как солнце, когда оно только выходит из моря. Каждый хороший день — ракушка. Так я их помню.

— А плохой день? — спросил Сомов.

Петя замер. Его пальцы, державшие ракушку, чуть дрогнули. Он опустил глаза, будто ища ответ среди своей коллекции.

— Плохой день — без ракушек, — сказал он тихо, и Сомов на секунду замолчал.

Кира поставила перед ними чашки с чаем — резко, почти сердито, расплескав немного на скатерть.

— У вас есть конкретные вопросы? — спросила она. — Или вы пришли слушать про хобби?

Сомов не ответил ей. Вместо этого он достал из папки фотографию ракушки в прозрачном пакете и положил на стол перед Петей.

— Петя, вы когда-нибудь видели эту ракушку раньше?

На фотографии была ракушка — белая, с розоватым оттенком, с едва заметными линиями, расходящимися от центра, — найденная в кармане Светы. Петя осторожно взял снимок, поднеся его ближе к глазам. Он долго рассматривал фотографию, сосредоточенно, внимательно.

— Похожа на мою, — сказал он наконец. — Но я не знаю. У меня много таких.

Сомов едва заметно кивнул — он и рассчитывал услышать примерно это.

— Вы не помните, куда делась последняя ракушка, которую вы нашли? Та, что похожа на восходящее солнце?

Петя нахмурился, на его лице отразилась работа памяти.

— Я положил её в карман. Хотел показать Кире. Но потом… — он запнулся, потёр висок, пытаясь ухватить воспоминание. — Потом я не нашёл её. Может быть, уронил? Или забыл где-то? Я плохо помню.

— Когда это было?

— В тот день, когда я встретил Диму, — уверенно сказал Петя. — Он был странный. Не улыбался. Не хотел говорить. Я рассказал ему про ракушку, но он не слушал.

Сомов сделал пометку, затем собрал бумаги обратно в папку. Движения неторопливые, без суеты. Он допил чай маленькими глотками, поблагодарил Киру кивком и поднялся.

— Спасибо, Петя, — сказал он, и благодарность в его голосе была настоящей, не следовательской. — Вы очень помогли.

Перед уходом Сомов положил на стол два леденца — яблочный и вишнёвый.

— На память о нашем разговоре, — сказал он, улыбнувшись. — Хороший день — с конфетами.

Петя улыбнулся в ответ — открыто, доверчиво, без тени настороженности.

Кира проводила Сомова до двери молча, но когда он уже переступал порог, тихо спросила:

— Вы ведь не думаете, что он мог… — она не закончила фразу, но в её голосе дрожал страх.

— Нет, — ответил Сомов просто. — Не думаю.

И что-то в этих словах, в том, как они были произнесены, заставило Киру выдохнуть с облегчением. Она кивнула, и лицо её на секунду стало мягче — благодарность, которую она не стала прятать.

Протасов ждал внизу, в прежней позе — прислонившись к стене, руки в карманах. Увидев Сомова на лестнице, он выпрямился резко, по-военному.

— Ну что? — спросил он без предисловий.

Сомов достал сигареты — курил он редко, только когда мысли не укладывались в голове без табака. Щёлкнула зажигалка, и дым поднялся в тихом вечернем воздухе.

— Виктор Николаич, — произнёс Сомов, выпуская дым тонкой струйкой, — этот парень — не убийца.

— Откуда такая уверенность?

— Убийца не сказал бы: «У меня много таких». Убийца сказал бы: «Я никогда такого не видел». Понимаете?

Протасов молчал, глядя на тёмную полосу моря у горизонта.

— Кто-то взял ракушку Пети и положил её у тела, — сказал Сомов, стряхивая пепел. — Значит, этот человек бывает у него дома.

— Пятеро подозреваемых без алиби, — Протасов считал по пальцам. — Дима, Коля, Ваня, Сергей и…

— И сам Петя, — закончил Сомов. — Но я его исключаю. Такую честность не сыграешь. Он отвечает прямо, без увёрток.

Сумерки сгустились. Силуэты мужчин чернели на фоне пустой улицы.

— Сергей — единственный, кого я не могу прочитать, — признался Протасов. — Либо крепкий орешек, либо гениальный актёр.

— Меня это тоже тревожит, — кивнул Сомов. — Слишком гладкий. Когда человек по-настоящему горюет, всегда что-нибудь да выдаст — голос сорвётся, руки дрогнут. А у него — ничего.

Он метко бросил окурок в урну.

— Улики против Пети подбрасывают намеренно?

— А как вы думаете? — Сомов поднял бровь. — Слишком удобно. Будто кричат: вот он, хватайте, не ищите дальше.

— Зачем?

— Чтобы мы гонялись за призраком, пока настоящий убийца делает своё дело. Или… — он помедлил.

— Или?

— Или чтобы проверить нас. Посмотреть, купимся ли.

Они постояли молча, затем двинулись к центру города. Впереди была долгая ночь.

Сегадайск изменился за последний месяц. Женщины перемещались стайками, сжимая в руках сумки. Мужчины провожали жён, настороженно оглядываясь по сторонам, а дети исчезли с улиц вовсе.