Опрокинутый в жизнь

Допрос Сергея длился дольше всех остальных, но не дал ничего нового. На каждый вопрос у него был готов ответ — не заученный, а естественный, будто он просто рассказывал правду. Когда его наконец отпустили, в кабинете повисла тишина.

Сомов разворачивал очередную конфету, пальцы двигались методично, почти гипнотизируя Протасова, наблюдавшего за процессом.

— Ну, что думаете? — спросил он наконец.

— Дима слишком зол, чтобы толково врать, — задумчиво ответил Сомов. — Секреты у него есть, но не наши. Коля раздавлен горем, еле соображает. Но вот то, что он рассказал про Ваню и северную тропу… это зацепка. Серьёзная зацепка.

— А сам Ваня?

— Нервничает. Боится. Скрывает что-то, — Сомов положил леденец в рот. — Но не факт, что убийство.

— И Сергей, — Протасов посмотрел на дверь, будто всё ещё видел там массивную фигуру охранника из суперматкета.

— А вот Сергей… — Сомов улыбнулся тонко, почти незаметно. — Сергей слишком хорош. Всё продумано, всё на месте. Горюет — аккуратно. Отвечает — без заминки. Как по методичке. И вот это, Виктор Николаич, меня сегодня беспокоит больше всего остального.

За окном кабинета сгущались сумерки. На Сегадайск опускалась ночь — ещё одна ночь, когда убийца был на свободе, а город замирал от страха.

Жестянка с леденцами в кармане Сомова тихо позвякивала при каждом шаге. Он шёл к дому Киры и Пети неторопливо, позволяя вечернему ветру с моря остудить разгорячённые мысли. Четыре убийства. Четыре женщины. И ракушка — маленькое морское сокровище, обнаруженное там, где ему совсем не место.

Протасов ждал внизу, у подъезда, прислонившись к серой стене, потрескавшейся от солёных ветров. Худощавый, угловатый, неподвижный — он выглядел частью этого обветренного дома. Кивнул Сомову, но остался на месте. Они договорились: Сомов поднимется один. Меньше давления, больше откровенности.

Лестничная клетка пахла варёной капустой и дешёвым освежителем воздуха — тот самый запах, который встречает в любом подъезде от Сегадайска до Тулы и дальше, до самых краёв карты. Сомов поднимался не спеша, берёг дыхание. Полнота давала о себе знать после второго этажа, но он никогда не торопился.

Дверь в квартиру Киры и Пети была обыкновенной — советская деревянная конструкция, выкрашенная в белый цвет много лет назад. Сомов нажал на звонок, прислушался к мелодичной трели, разносящейся по квартире.

Тишина. Затем — шорох за дверью, осторожные шаги. Не открывают. Сомов представил, как по ту сторону его изучают через глазок. Он улыбнулся прямо в эту маленькую линзу, зная, что его круглое добродушное лицо обычно вызывает доверие. Обычно, но не сегодня.

Снова нажал на звонок. Этот звук означал вторжение в чужое пространство, обещание неприятных вопросов. Сомов понимал, почему ему не спешат открывать. Наконец, замок щёлкнул, и дверь приоткрылась на ширину цепочки.

— Кира Николаевна? — спросил он, встречая взгляд женщины с коротко стриженными волосами в дверном проёме. Она смотрела на него так, будто уже знала, зачем он пришёл. — Александр Матвеевич Сомов, Следственный комитет. Нам нужно поговорить о Пете.

— У вас есть документы? — её голос звучал ровно, но Сомов заметил, как побелели её пальцы, вцепившиеся в край двери.

Он достал удостоверение с гербом и красной полосой, молча протянул ей. Кира изучала его дольше необходимого, выигрывая время.

— Что вам нужно? — спросила она, возвращая документ, но не снимая цепочку.

— Поговорить с Петром, — Сомов вложил удостоверение обратно во внутренний карман, движение мягкое, не угрожающее. — Это не допрос. Просто разговор. Он не задержан, не обвиняется. Чисто формальный опрос.

Кира не шевельнулась — стояла в дверях, загораживая собой всё, что за ней. Сомов видел таких женщин раньше: они делаются стеной только тогда, когда за спиной есть кто-то, кто не выдержит удара сам.

— Я не враг, девочка, — сказал он тихо, с той особой интонацией, которую приберегал для самых трудных случаев. — Я просто хочу поговорить.

Что-то в его голосе — может, искренность, может, усталость — заставило Киру сдаться. Она сняла цепочку и открыла дверь, впуская его в небольшую прихожую, освещённую тусклой лампой под потолком.

— Петя на кухне, — сказала она, и это прозвучало одновременно как приглашение и предупреждение: он здесь, но я рядом.

Квартира была маленькой, но уютной. Чистые полы, на стенах — фотографии моря в простых рамках. Кирины, догадался Сомов. Глаз у неё был хороший — каждый снимок ловил что-то такое, что обычно проскальзывает мимо внимания: чайку, замершую в закатном свете, рябь на мокром песке, силуэт старой лодки в утреннем тумане.

Петя сидел за кухонным столом, разбирая коллекцию ракушек. Они лежали ровными рядами на белом полотенце — разные по форме, размеру и цвету, но все чистые, отмытые от песка, высушенные на солнце. Некоторые были похожие на миниатюрные блюдца, другие скручивались спиралями, третьи напоминали причудливые раковины улиток. Он поднял голову, когда Сомов вошёл, — в широко раскрытых глазах не было страха, только вопрос.

— Здравствуйте, Петя, — сказал Сомов, останавливаясь у порога. — Помните меня? Мы встречались на площади, когда я только приехал в город.

— Да, — кивнул Петя. — Вы тот человек с конфетами. Который ищет плохого человека.

Сомов улыбнулся, доставая из кармана жестянку. Щелчок крышки разрядил напряжённую тишину кухни.

— Угощайтесь, — он протянул открытую банку.

Петя не колебался. Его рука потянулась к леденцам с детской непосредственностью. Он выбрал один — жёлтый, лимонный — и начал разворачивать его с необычайной тщательностью, стараясь не порвать фантик. Движения были осторожными, почти ритуальными.

Кира стояла у плиты, скрестив руки на груди. Всем своим видом она говорила одно: никуда я отсюда не уйду. Сомов понимал её, но видел и другое — при ней Петя будет подбирать слова, не потому что боится, а потому что привык её беречь.

— Кира Николаевна, — мягко произнёс Сомов, — не могли бы вы сделать нам чаю? День был длинный.

Она поняла его манёвр, но спорить не стала. Просто включила чайник, каждым движением показывая: я всё ещё здесь, я всё слышу. Сомов благодарно кивнул и сел напротив Пети.

— Расскажите мне, Петя, — начал он без предисловий, — где вы обычно бываете днём? Куда ходите?

Петя отправил леденец в рот, медленно перекатывая его языком, прежде чем ответить.