Опрокинутый в жизнь

Протасов задумался. Петя был невысоким, но коренастым, и люди часто недооценивали его силу из-за особенностей развития.

— В теории — да, — ответил он наконец. — Но Петя… Не могу представить его за таким. Он мухи не обидит.

— Все так говорят о своих соседях, когда узнают, что те серийные убийцы, — пожал плечами Сомов. — «Такой тихий был, вежливый, здоровался всегда». Но давайте пройдёмся по всем. Дима — автомеханик, верно?

— Да, — кивнул Протасов. — Крупный, сильный, руки как наждак от работы с металлом.

— Сергей?

— Физически подготовлен, крепкий.

— Коля?

— Работает на почте. Худощавый, но жилистый, сильнее, чем кажется.

— И Ваня, бармен в «Маяке».

— Среднего роста, крепкий, постоянно таскает ящики с бутылками.

Сомов медленно кивал, будто укладывал в голове каждую деталь. Взглянул снова на погибшую — на сломанные ногти, на синяки. На полу душевой Протасов заметил резиновую шлёпанцу — одну, без пары. Она лежала в метре от тела, отброшенная ударом. Вторую он увидел под скамейкой. Между ними — брызги крови на кафеле, тёмные волоски, вырванные с корнем, и след на стене, оставленный окровавленными пальцами, когда она пыталась за что-нибудь схватиться.

— Значит, четыре подозреваемых, — подытожил Сомов. — Дима, Сергей, Коля и Ваня. Плюс Петя, но его я бы пока отложил в сторону.

— И три девушки из их компании, — поправил Протасов. — И ещё не забывайте про эту новенькую, Киру. Они тоже могли знать расписание.

Сомов посмотрел на него с лёгким раздражением, затем кивнул судмедэксперту, который молча протянул ему папку с предварительными результатами. Открыл, пробежал глазами по строчкам и захлопнул.

— Биологический материал, — сказал он тихо. — Мужская сперма. Так что девушки точно отпадают.

Он наклонился в последний раз над погибшей, вглядываясь в застывшее лицо. Маша умерла с открытыми глазами — они смотрели в потолок раздевалки, пустые, уже ничего не видящие.

— А что насчёт времени между убийствами? — спросил Протасов. — Зина Третьякова была убита месяц назад. Ольга Никитина — меньше двух недель назад. Теперь Маша. Интервалы сокращаются.

— Да, — Сомов распрямился и сделал шаг к выходу из душевой. — Это плохой знак, очень плохой. Первое убийство — проба. Второе — подтверждение. Третье — уже привычка.

Протасов почувствовал, как по спине пробежал холодок — он понимал, что имеет в виду напарник. Убийца только входит во вкус. И остановится, только когда его возьмут.

— Нам нужно опросить всех из круга подозреваемых, — сказал Протасов, захлопывая блокнот. — Сегодня же. И проверить алиби каждого на время убийства.

— Не будьте наивны, — покачал головой Сомов. — Если один из них — наш человек, у него наверняка заготовлено алиби. Такие вещи не делают на бегу. Он планировал, готовился, продумал всё заранее.

— Тогда что вы предлагаете? — спросил Протасов, чувствуя, как раздражение поднимается к горлу. Не на Сомова — на всё это. На собственную беспомощность. Три женщины мертвы, а у них до сих пор ничего нет.

— Наблюдать, — ответил его напарник просто. — За всеми ними. За тем, как они говорят о жертвах, как реагируют на новости об убийствах. И особенно — за их руками.

— Почему за руками? — не понял Протасов.

— Потому что ими он душил, — Сомов сжал пальцы в воздухе, показывая хватку. — Это ближний способ убийства. Лицом к лицу, глаза в глаза, он чувствовал, как жизнь уходит под его пальцами. Это оставляет след — не на коже, в голове. Он может этого не осознавать, но будет трогать свои руки, потирать пальцы, особенно когда разговор зайдёт о жертвах.

Протасов скептически посмотрел на коллегу. Иногда Сомов казался ему слишком уж теоретиком, слишком увлечённым схемами и психологическими портретами. Сам Протасов предпочитал улики — вещи, которые можно предъявить в суде, — отпечатки, ДНК, показания свидетелей.

— Я всё же опрошу их всех, — сказал он. — Начиная с Димы. Он был её парнем и знал её расписание лучше всех.

— Конечно, — согласился Сомов. — Но не спугните. Если он наш — почувствует давление и закроется. А то и поторопится со следующей.

— Следующей?! — Протасов побледнел. — Вы думаете, будет ещё?

— Уверен, — кивнул тот. — И скоро. Интервал сокращается: две недели, десять дней — сколько будет в следующий раз? Неделя? Дней пять?

Сомов посмотрел на часы и пошёл к выходу из раздевалки, жестом позвав напарника за собой. Снаружи их ждало яркое летнее солнце — неуместно весёлое для такого дня.

Сомов щурился от света, его круглое лицо с припухшими веками казалось непроницаемым. Он достал из жестяной коробочки последний леденец и медленно развернул обёртку.

— Знаете, что я вам скажу, Виктор Николаич, — произнёс он, глядя куда-то поверх головы Протасова. — Этот убийца не остановится. И, боюсь, придётся побегать, прежде чем мы его возьмём.

Квартира Димы пропахла несвежим бельём и немытой посудой — воздух застоялся в углах, не находя выхода даже через приоткрытое окно. Когда-то здесь жили двое — Дима и Маша. Теперь каждая вещь — от оставленной на столике расчёски до пары женских кроссовок у двери — была как заноза, напоминая о том, что уже не вернётся.

Дима сидел неподвижно в продавленном кресле, которое Маша грозилась выбросить каждую весну и каждую осень. Тяжёлые рабочие ладони, всегда занятые делом, теперь просто лежали на коленях, сжатые в кулаки. Глаза, покрасневшие то ли от слёз, то ли от бессонницы, смотрели в одну точку на стене — туда, где висела фотография с их поездки к морю три года назад. На ней Маша смеялась, запрокинув голову, пока Дима поднимал её над волнами. Снимок был немного засвечен, но им это нравилось — казалось, что солнце тоже попало в кадр.

Звонок прозвенел дважды, потом ещё раз, настойчивее. Входную дверь пришлось отпирать — Дима теперь запирался на два оборота.

Ваня переступил порог первым, держа бутылку виски и пакет, из которого тянуло острым запахом шаурмы из забегаловки на углу. Обычно живое лицо застыло — он был растерян и неумело пытался это скрыть.

— Здорово, механик, — сказал Ваня голосом, в который пытался втиснуть бодрость. Получилось фальшиво. — Принёс тебе пожрать. Знаешь, что мой дед говорил? «На поминках за двоих едят — за себя и за того, кто ушёл».

Дима вернулся в комнату, рухнул в кресло и снова уставился в стену, даже не повернув головы к гостю, только мускул на щеке дёргался.