Опрокинутый в жизнь

Протасов кивнул, но в груди стало тяжело. Завтра ему придётся вызвать на допрос людей, которых он знал всю жизнь, расспрашивать их как подозреваемых, искать несоответствия в их историях, ловить на лжи. А вдруг один из них и правда окажется лжецом — убийцей, который скрывается среди друзей?

Море шумело под ногами, где-то на горизонте мигал маяк… Протасов смотрел на него и думал, что никакой свет, пролитый на это дело, не принесёт облегчения — только новую боль.

Сомов вынул из кармана ещё одну конфету — последнюю в жестяной коробочке, которую он носил с собой с первого дня расследования. Протасов следил за привычными движениями коллеги уже не с раздражением, а почти с приязнью.

— Виктор Николаевич, — Сомов положил леденец на язык и аккуратно сложил обёртку в маленький квадрат, — ещё кое-что.

Он достал из внутреннего кармана пиджака прозрачный пакет для улик. Внутри белел смятый клочок бумаги. В темноте Протасов не сразу разглядел, что это, но когда Сомов наклонил пакет к свету полной луны, всё стало понятно: обычный кассовый чек, местами размытый, но вполне читаемый.

— Недалеко от трупа Никитиной нашли смятый чек из бара «Маяк» — датированный днём её убийства, около девяти утра. Чай, кофе, печенье на всю компанию и одна яичница. Я проверил — чек Милы Романовой.

Протасов почувствовал, как внутри стало холодно. Чек из «Маяка» В протоколе осмотра этого не было. Он точно помнил — перечитывал его трижды, искал хоть что-то, за что можно зацепиться.

— Почему эта улика не в деле? — спросил он и нахмурился. В голосе звучала не столько претензия, сколько недоумение.

Сомов слегка пожал плечами, перекатил леденец во рту.

— Я лично изъял его с места преступления. Молодой техник посчитал мусором. А я заметил следы на земле будто чек выпал из кармана или был выброшен в спешке.

Протасов молча протянул руку. Сомов передал ему пакет, и Протасов поднёс его ближе к глазам, всмотрелся в размытые строчки. Дата, время, список заказов — всё сходилось. Утро того дня, вечером которого Ольгу Никитину задушили в больничном парке.

— Как он оказался рядом с трупом? — спросил Протасов, хотя уже знал ответ — и боялся его.

Голос Сомова стал тише, звучал почти доверительно:

— Кто-то взял его со стола. И оставил там, когда сжимал её шею.

Между ними повисло непроизнесённое: «Убийца был в «Маяке» тем утром. И, скорее всего, сидел прямо рядом с Милой». Сидел рядом с Милой, которая сейчас, в эту самую минуту, расставляла стаканы с водкой у костра. Возможно, в тот день убийца точно так же брал свой стакан из её рук, благодарил кивком, улыбался в ответ на шутку. А потом пошёл в больничный парк, чтобы встретить там её лучшую подругу и

Протасов оттолкнул от себя эту мысль. Слишком страшно было представлять, что хорошо знакомый ему человек — один из четверых, кого он знал с детства — окажется убийцей.

— Вы всерьёз думаете, что это кто-то из них? — спросил он и кивнул в сторону костра, где силуэты девятерых друзей чернели на фоне пламени.

Сомов методично раскусил леденец. Хруст сахара прозвучал в ночной тишине неожиданно громко.

— Чек — это не просто улика, Виктор Николаевич. Это послание. Случайностей не бывает. Он мог побывать в руках у каждого из них: Мила могла передать его, Дима — выхватить, Ваня — поднять со стола, Коля — достать из кармана Милы под предлогом проверить сумму. Любой из них, — Сомов выделил это слово, — мог забрать чек и унести с собой.

— Зачем? — Протасов качнул головой. — Зачем убийце брать с собой кассовый чек?

— А зачем маньяки берут трофеи? — Сомов посмотрел на него снисходительно, как опытный учитель на способного, но наивного ученика. — Это напоминание. Свидетельство. Доказательство для самого себя, что он был там, среди них, что он — часть их компании, и никто — никто! — не заподозрил его. Это даёт им чувство власти, ощущение превосходства. Они смакуют это — быть хищником среди травоядных, волком в овчарне.

Что-то в словах Сомова задело Протасова — между строк сквозило нечто, чего следователь не выкладывал до конца.

— У вас была подобная практика? — спросил он осторожно, хотя ответ был очевиден. Сомов говорил не как человек, прочитавший об этом в учебниках, а как тот, кто видел всё собственными глазами.

— Был один случай в Туле, — Сомов кивнул. — Убийца срезал пуговицы с одежды жертв. Обычные пуговицы — пластиковые, металлические, костяные. Хранил их в шкатулке у себя дома. Когда мы его взяли, он мог рассказать точно, кому какая принадлежала. Описывал в деталях, как она выглядела, что говорила, как умирала. Для него эти пуговицы были входными билетами в театр воспоминаний.

Протасов поёжился, хотя ночь была тёплой. Горло у него пересохло. Он снова взглянул на кассовый чек, пытаясь разглядеть в смятом клочке бумаги что-то большее — знак, подсказку, любую зацепку, которая указала бы на конкретного человека. Но кроме списка заказов в чеке ничего не было, ни одной приметы.

— Если он взял чек утром, а убил её вечером — начал Протасов, но не закончил фразу.

— Значит, он планировал, — завершил за него Сомов. — Планировал и ждал. И этот чек — свидетельство того, что всё было обдумано заранее. Он выбрал её не случайно, не импульсивно. Он решил, что она будет следующей.

Протасов подумал о первой жертве — Зине Третьяковой. Тридцать пять лет, фармацевт. Нашли её на набережной, между заброшенными торговыми павильонами — тоже задушенной, тоже после сексуального насилия, тоже с разорванным нижним бельём.

Они замолчали, глядя на молодых людей, сидящих в отдалении возле угасающих углей костра. Компания у огня постепенно затихала — кто-то дремал, привалившись к плечу соседа, кто-то тихо переговаривался, допивая последние глотки водки. Со стороны они выглядели как обычные друзья, отдыхающие на пляже тёплым летним вечером. Но Протасов теперь смотрел на них иначе. В каждом движении, взгляде, жесте искал признаки, которые, как он когда-то наивно верил, должны быть видны невооружённым глазом.

Маша поднялась, отряхнула песок с юбки и наклонилась к Диме.

— Я сейчас вернусь, — шепнула она и направилась к опушке леса, начинавшегося сразу за дюнами.

Дима кивнул, не отрывая взгляда от костра. По лицу пробежала тень беспокойства, но он остался сидеть.

— Вы заметили? — спросил Сомов и кивнул в сторону Маши. — Она идёт одна. А времени — уже за полночь.

— Здесь все всех знают, — ответил Протасов. — В Сегадайске всегда было безопасно. До недавнего времени.