Опрокинутый в жизнь

Мила поднялась, подошла к Ване и молча взяла его за руку — не утешала словами, которых не существовало, просто давала понять, что понимает, и что все понимают.

— Нормально, Вань, — тихо сказала она. — Мы все так делаем. Начинаем фразы с «а помнишь», «а знаешь», а потом понимаем

Она не закончила, и заканчивать было не нужно.

Бутылка, из которой разливала Мила, опустела. Дима резко встал, подошёл к сумке, лежавшей в стороне от костра, и достал ещё одну. Молча открыл, налил себе полный стаканчик и выпил залпом, запрокинув голову. По шее прошла судорога, но Дима не поморщился.

— Дим, хватит, — Маша встала и попыталась забрать у него стаканчик. — Завтра работать.

— Я — Дима не поднял глаз, только сжал стаканчик крепче. Плечи у него опустились. Он выдохнул, долго и прерывисто. — Просто дай мне минуту, ладно?

Маша открыла рот, чтобы возразить, но потом просто села рядом, плечом к плечу. Не стала мешать, когда Дима опять наполнил стакан, только положила голову ему на плечо, как незадолго до того Света Коле.

— Знаете, — заговорил вдруг Сергей, и все повернулись к нему, — мы слишком много говорим о смерти и слишком мало о жизни.

Он достал из кармана фляжку, открутил крышку и сделал глоток.

— За жизнь, — сказал, поднимая фляжку. — За тех, кто жив. За нас!

И эти простые слова перевернули настроение в компании. Лица посветлели, плечи распрямились, кто-то потянулся за стаканчиком.

— За жизнь, — повторил Ваня, и пальцы его вернулись к струнам. На этот раз мелодия пошла увереннее, без запинок и фальши.

Мила вернулась на своё место, рядом с пустым пространством. Но теперь смотрела не на него — на друзей, живых, настоящих, на тех, кому она была нужна здесь и сейчас. Петя засмеялся над очередной шуткой Вани, и смех его — искренний, незамутнённый — напомнил всем, что радость и боль всегда рядом, и одно без другого не бывает.

Дима пил быстрее обычного, но никто больше не пытался его остановить. Когда Маша всё же потянулась к его стаканчику со словами «Всё, довольно», он молча взял другой. Он не плакал — но во взгляде у него было столько боли, что смотреть было невыносимо.

Море накатывало на берег, и волны стирали следы на песке.

Протасов и Сомов устроились на валунах метрах в тридцати от костра — достаточно далеко, чтобы остаться незамеченными в темноте, но близко, чтобы видеть каждый жест и каждую смену выражения лиц. Море билось о камни под ними, выплёскивало брызги на подошвы ботинок. В воздухе пахло йодом, мокрыми водорослями и дымом костра — этот запах напоминал Протасову детство, когда дикий пляж был местом для игр, а не точкой на карте преступлений.

Сомов методично разворачивал леденец — обычный его ритуал перед серьёзным разговором. Шуршание обёртки почти терялось в шуме прибоя, но Протасову казалось, что этот звук громче всех остальных. Краем глаза он следил за толстыми пальцами старшего следователя, которые разглаживали прозрачный фантик с педантичной точностью. Улыбка тронула губы Сомова, когда он наконец сунул леденец в рот и посмотрел на компанию у костра.

— Кто из четверых? — спросил Сомов, причмокивая леденцом.

Протасов вздохнул и потёр переносицу. Четверо мужчин — четверо подозреваемых. Дима допивает уже третий стакан водки. Ваня размахивает руками над гитарой. Коля — тихий, прижал к себе Свету. И Сергей — центр всей группы, человек, который одним словом менял настроение в компании.

— Не знаю, — признался Протасов и сам услышал горечь в собственном голосе. — Нормальные все парни. Знаю их с детства.

— Нормальные, — Сомов перекатил леденец с одной стороны рта на другую. — Почти все маньяки кажутся нормальными. В этом их главная сила. Никто не ждёт, что сосед по лестничной клетке, который помогает донести сумки, ночью выходит на охоту.

Протасов поморщился. Слово «маньяк» он не любил — оно казалось ему заёмным, книжным, уместным, скорее, на страницах жёлтых газет, чем в полицейских сводках. Но Сомов был прав: тот, кто задушил двух женщин, жил среди них, дышал тем же воздухом и улыбался тем же людям у того же костра.

— Но один из них только играет роль нормального, — Сомов прищурился, посмотрел на компанию внимательно и сухо. — Наблюдайте за их жестами и паузами. За тем, как они смотрят друг на друга, как долго держат взгляд, как касаются. Тело не умеет лгать так хорошо, как язык.

Протасов послушно всмотрелся в освещённые огнём лица. Дима пил жадно и быстро — как пьют не от радости, а от горя, чтобы заполнить внутреннюю пустоту. Его пальцы с въевшейся машинной смазкой крепко обхватывали пластиковый стаканчик.

— Дима Оборотов, — начал Протасов. — Тридцать один год. Автомеханик. Пьёт сейчас больше обычного.

— Отношения с жертвами? — голос Сомова прозвучал ровно, по-деловому.

— Знал обеих. С Ольгой знаком особенно хорошо — она часто делала ему уколы от радикулита.

Сомов кивнул, будто отметил что-то для себя. Взгляд его переместился на Ваню, который рассказывал сейчас что-то смешное и сопровождал каждое слово широким взмахом рук.

— Этот говорит слишком громко, — заметил Сомов. — Заполняет пространство звуком, чтобы никто не заметил пустоты.

— Иван Соколов. Двадцать девять лет. Бармен в «Маяке». Местный шутник, — Протасов и сам не заметил, как на губах у него появилась улыбка. — Помню, как он в школе

— Не отвлекайтесь, — мягко прервал его Сомов. — Отношения с жертвами?

Улыбка с лица Протасова исчезла мгновенно.

— Зину он почти не знал. Ольга была подругой его девушки — Наташи.

Рядом с ним сидела Наташа — ухоженная, с уверенной осанкой и высокомерным поворотом головы. Её рука то и дело касалась плеча Вани, словно проверяя, на месте ли он.

— А этот почти не разговаривает, — Сомов кивнул в сторону Коли, который сидел и обнимал Свету. — Все семейные психопаты такие — сидят в уголке, молчат, наблюдают, а когда взрываются, соседи говорят: «Он был таким тихим, никто не мог и подумать…»

Протасов поморщился. Ему не нравилось, как легко Сомов вешал на людей ярлыки.

— Николай Савин. Двадцать восемь лет. Работает на почте. Вы правы, он всегда был молчаливым. Но не думаю, что это

— Дело не в том, что он молчит, — перебил Сомов. — Дело в том, как он смотрит. Видите? Скользит взглядом по всем, но ни на ком не задерживается. Будто всё происходящее его не касается.